Книга Случай из жизни Джона Окхерста, страница 9 – Фрэнсис Брет Гарт

Ибо с того дня мистер Окхерст начал подавать признаки изменения своих обычных привычек. Теперь его едва ли можно было найти в местах обычного пребывания, в барной комнате или в кругу прежних собеседников. На столике в его номере в Сакраменто копились записки на розовой и белой бумаге, написанные небрежным почерком. В Сан-Франциско выяснилось, что он страдает органическим заболеванием сердца, и врач прописал ему полный покой. Мистер Окхерст стал больше читать, полюбил долгие прогулки, продал своих лошадей и начал посещать церковь.

Как сейчас помню его первое появление там. Он пришел не за компанию с Деккерами и даже не на их обычное место — просто вошел, когда началась служба, и тихо присел в последнем ряду. Каким-то загадочным чутьем прихожане узнали о его присутствии, и некоторые из них так забылись, что не удосужились даже обернуться, чтобы адресовать свои реплики по назначению. Впрочем, еще до конца службы стало очевидно, что под «несчастными грешниками» подразумевался именно мистер Окхерст. Пастор тоже не остался в стороне: повествуя в своей проповеди об архитектуре храма Соломона, он метафорически коснулся пагубных пристрастий и занятий мистера Окхерста, да так увлекся, что сердца прихожан воспылали праведным гневом. Однако, к счастью, сердце самого Джека затронуто не было — рискну предположить, что он просто ничего не услышал. Его красивое бледное лицо, отмеченное тенью усталости и задумчивости, было непроницаемо. Лишь единожды, во время гимна контральто, в его темные глаза закралась такая смутная мягкость, такая неизбывная тоска и безнадежность, что те, кто за ним наблюдал, сами воспряли духом. Также хранится в моей памяти отчетливое воспоминание о том, как он встал, дабы получить благословение, в застегнутом на все пуговицы пальто, с безукоризненными манерами, как никогда готовый к дуэли со Всевышним. Покинув церковь, он скрылся так же тихо, как и появился и, на свое счастье, избежал комментариев о своем дерзком поступке. Внешность его была классифицирована как вызывающая, подобающая лишь бесстыжему развратнику либо бедолаге, проигравшему пари. Некоторые решили, что со стороны псаломщика было серьезным упущением не выставить мистера Окхерста за дверь, как только стало ясно, кто он такой, а один из постоянных прихожан заявил, что отныне он не может водить в эту церковь свою жену и детей, дабы не подвергать их возможному пагубному влиянию, и придется подыскать другую. Еще один соотнес присутствие мистера Окхерста с рядом радикальных тенденций широкой церкви, что, к своему вящему сожалению, он последнее время отмечал в пасторе. Дикон Сойер, чья болезненная, тонкой физической организации жена уже принесла ему одиннадцать детей и умерла в отчаянной попытке произвести двенадцатого, открыто заявил, что присутствие такого блудника, как мистер Окхерст, оскорбляет память усопших, а этого он как настоящий мужчина допустить не может.

Примерно в это же время мистер Окхерст, столкнувшись с обыденным миром, в котором он доселе бывал нечасто, осознал, что в его лице, фигуре и походке было что-то такое, что отличало его от прочих мужчин — нечто, пусть не компрометирующее все его былые заслуги, но по крайней мере выдававшее крайне подозрительную индивидуальность и оригинальность. Убедившись в этом, он сбрил свои длинные роскошные усы и принялся каждое утро старательно приглаживать вьющиеся волосы. Он зашел так далеко, что под горячую руку попала и небрежность в одежде — свои маленькие аккуратные ступни он спрятал в самые крупные и тяжелые уличные туфли. Поговаривают, что он отправился к своему портному в Сакраменто и заказал ему одежду «как у всех». Портной же, привычный к утонченному вкусу мистера Окхерста, просто его не понял.