Книга Волчьей тропой, страница 47 – Александр Тамоников

— Есть, — глухо ответил Лугович, бросая на землю окурок и отходя к углу дома, где возвышалась куча дров.

Завалкаев затоптал сигарету и, сунув руку в карман, неторопливо пошел по улице в сторону 16-го дома. Двери были раскрыты настежь, солнце освещало пыль и мусор на полу подъезда. Жили здесь скверно, а может, и не осталось уже жильцов. Чьи-то же вещи свозят в такие склады, как в местечке Озоркув.

Полковник стал подниматься по лестнице. Здесь он обратил внимание, что середина ступенек немного чище, чем по краям. Значит, ходят по лестнице, только мести ее некому, не моют ее уже давно. Пахло неустроенностью и тоской. Старый каменный дом, в котором почти не осталось жильцов, не осталось жизни.

Завалкаев нащупал в кармане пистолет, сжал его в ладони, готовый в любой момент выхватить и открыть огонь.

Двери на площадке второго этажа были массивные, темные от потрескавшегося лака. На левой двери тускло блеснула медная табличка. На правой нет ничего. Завалкаев постучал. Условного стука не предполагалось, пароль должен был прозвучать на словах. За дверью ни звука. Полковник снова постучал. «Если сейчас откроется дверь напротив и мужской голос мне скажет, что „пани больна и ее отвезли вчера в больницу“…»

Прошла еще минута напряженного ожидания. Наконец дверь явочной квартиры открылась. На Завалкаева смотрела немолодая женщина. Лицо в морщинах, платок повязан узлом назад, одна рука в муке. Разведчику подумалось, что женщина специально долго не открывала дверь, чтобы посмотреть в окно и прислушаться. А рука в муке для того, чтобы оправдать, что так долго не подходила к двери.

Лицо хозяйки было спокойным, но в глазах читалась тревога. Завалкаев почему-то поверил в то, что перед ним настоящая подпольщица. Сработала интуиция. Но все следовало делать по правилам. Нельзя сразу показывать свое удовлетворение, ведь по легенде они совершенно незнакомые люди. Полковник спокойно произнес по-польски выученную фразу:

— Pani Maria przesyła pozdrowienia z Lublina i prosi o sól do zupy ^[1].

Женщина вздрогнула. Глаза ее расширились. Она секунду молчала, словно проглатывая ком в горле, а потом, глядя прямо в глаза Завалкаеву, произнесла отзыв:

— Sól już na stole. A w Lublinie deszcz pada? ^[2]

Мысленно Завалкаев улыбнулся, заметив, как спадает напряжение на лице женщины. Но он снова сдержался и ответил как положено:

— Pada, ale już przestaje ^[3].

Женщина вдруг обмякла, прислонилась спиной к дверному косяку, по ее щекам потекли слезы. Она схватила гостя за рукав плаща, потянула внутрь и, забыв о тишине, прерывисто зашепталапо-польски:

— Panie… Towarzyszu! — Но потом перешла на русский с сильным акцентом: — Вы из Москвы? Из самой Москвы? Мы уже и не надеялись… Эти годы… нацисты! Страх каждой ночи и надежда!

— Тише, тише, — Завалкаев приложил палец к губам, на его обветренном лице наконец тоже появилась улыбка. Он по-братски тепло обнял женщину за плечи и прошептал: — Из Москвы. С Большой земли. Принимайте гостей, только тихо. Там еще один человек внизу. Я сейчас позову.

Увидев командира в окне и поняв его знак, Лугович мгновенно вышел из-за поленницы, не спеша пересек улицу и скользнул в подъезд. Женщина, назвавшись Марией, говорила, почти не переставая. Она смотрела на гостей с робкой нежностью, как на собственных детей, как на мечту, которую страшно спугнуть.