Книга Ледяные волки, страница 31 – Александр Тамоников

Петров обернулся, окинул взглядом своих. Иванов у входа — его щека была прижата к прикладу ДП, взгляд, казалось, впивался в белую стену снега, пытаясь увидеть движение за ней. Ковалева — у раненого, ее руки сейчас проверяли пульс, поправляли брезент, наброшенный поверх него, но линия плеч была жесткой, неестественно прямой. Она слышала доклад. Все слышали.

Тишина в гроте стала иной — не мирной, а натянутой, звенящей, как струна перед обрывом. Даже ровный гул примуса теперь казался назойливым, грубым, мешающим тонкой работе. Петров сделал резкий, отрезающий жест рукой. Иванов, не отрывая взгляда от входа, наклонился и прикрутил подачу топлива на примусе. Синий конус пламени схлопнулся, превратился в тлеющую красную точку на керамике горелки, а потом и она погасла. Остались только шипение остывающего металла и быстро, неумолимо наступающий холод. Он наползал на кожу сразу, цепко, как мокрая простыня. Иней снова начал серебриться на металлических пряжках рюкзаков.

Свет от фонаря «Летучая мышь», теперь единственный, казался ярче, желтее. Он выхватывал из сгущающегося мрака заиндевевшие бекеши, синие, влажные стены, сгорбленную, неподвижную фигуру радиста. Соколов замер. Его палец застыл на верньере. Он не дышал. Потом очень медленно начал поворачивать ручку обратно, на один миллиметр, не больше. Его брови, покрытые инеем, поползли вверх. Он услышал что-то. Не тот сигнал, который искал. Еще что-то.

Петров, стоя в двух шагах, видел, как изменилось лицо Вихря. Как напряглись скуловые мышцы, втянулись щеки. Радист прижал наушник плотнее к уху, склонил голову набок в нелепой, птичьей позе, будто пытался расслышать шепот сквозь толстую ледяную стену. Бледность его кожи в синем отраженном свете стала фарфоровой, почти прозрачной. На виске вздулась и замерла тонкая синяя жилка.

Он поймал сигнал. Совсем другой. Четкий, настойчивый, работающий на частоте, которая не значилась ни в одном из немецких справочников и не была похожа на советские армейские частоты. Сигнал, которого не должно было быть в этом секторе эфира.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 13:00

За пять часов в гроте успели просушить одежду. Петров сменил нательную рубаху — сухая шерсть кололась, но тепло держала лучше. Остальные сделали то же. Только Соколов не отходил от рации.

Синий свет в гроте был не светом, а отсутствием цвета. Он выхватывал только желтое пятно от фонаря на ледяном полу и бледное лицо Соколова над темным корпусом радиостанции. Воздух стоял неподвижный, густой от запахов: едкая сладость примуса, лекарственная горечь йодоформа, сырость мокрой овчины и металлический привкус батарейной химии.

Николай Соколов сидел на свернутом ватнике, прижавшись спиной к неровной стене айсберга. Сознание автоматически рассчитало позу: колени поджаты под углом 110 градусов для стабильности, спина выгнута, образуя живую нишу для рации. Температуру он знал не по ощущениям — термометр из полевой аптечки Ковалевой, прикрепленный к стене, показывал –1 °C. Источников тепла было три: три батареи под одеждой на шерстяном ремне, собственное тело и слабое тепло от работающего лампового генератора рации. Это был его личный микроклимат в полярной пустоте.

Он поправил кожаную чашку наушника. Ухо уже онемело от давления. Не от звука — от его отсутствия. Внутри наушника жила Вселенная белого шума.