Книга Книга с пустыми страницами, страница 66 – Ольга Ларская

Потом он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что перестала записывать и просто сидела, слушая. И он улыбнулся — той самой, краем рта — и сказал: «Продолжить?» И я сказала: «Да. С начала.» И он начал сначала. Не потому что я пропустила текст. Потому что я хотела слушать его голос ещё раз.

Он знал. Он всегда знает. Связь аэль. Она — невыносимо, прекрасно, пугающе — прозрачна.»

«Четверг (конечно, четверг). Дождь. Мы сидели на крыльце и смотрели, как вода падает с неба. Он не создал щит. Я не спряталась. Мы мокли. Молча. И это было — правильно. Потому что дождь на Аэн-Тарисе — не просто вода. Это его остров плачет. Не от горя — от радости. Дождь здесь идёт только когда Вейрен счастлив. Он мне рассказал — до серого сна, когда он грустил, остров сох. Когда радовался — шёл дождь.

Дождь идёт каждую неделю.

Каждую неделю — он счастлив.

Каждую неделю — остров плачет от радости.

И я — мокну. И мне — хорошо.»

Тармен привозил новости. Каждые две-три недели он прилетал — длинный, зелёно-бурый, с котом на плече (третьим; популяция котов на Аэн-Тарисе росла с пугающей скоростью). Привозил продукты, письма, книги (мастер Рувен посылал — новые публикации, каталоги, академические журналы; он не забывал). Привозил новости из мира, который продолжал вращаться — без нас, но с нами.

Профессор Таэрин написал вторую монографию. Магистр Элвин получила премию. Оэна нанесла Аэн-Тарис на официальную карту Аэлии — маленький, вытянутый остров в пятом квадранте, с пометкой: «Населён. Хранилище знаний. Посещение — по приглашению.»

По приглашению. Мы не запрещали визиты. Мы просто — не всех приглашали. Остров был маленьким, тихим, приватным. Нашим. И мы — оберегали эту приватность, как Вейрен оберегал щит, как я оберегала редкие пергаменты, — осторожно, нежно, без фанатизма, но с твёрдостью.

Мама приехала. Дважды. Первый раз — с корзиной (три банки варенья, зелье от простуды, тёплые носки, шерстяной свитер для Вейрена, который она связала сама, тёмно-синий, «под цвет чешуи»). Осмотрела кухню. Одобрила. Попробовала мой суп. Промолчала (что значило — прогресс, но не победа). Провела три дня. Научила меня печь хлеб (простой, на дрожжах, в каменном очаге). Научила Вейрена подметать (он не понимал — зачем, если пыль не накапливается; магия; но мама настояла: «Порядок — не отсутствие пыли. Порядок — ритуал. Подметай.» И он — подметал).

Второй раз — с отцом. Папа. Мой папа, тихий, молчаливый, с серебристой бородой и руками садовника. Он приехал, осмотрел дом, осмотрел Вейрена, осмотрел яблони (профессионально — потрогал кору, проверил листья, покачал головой). Потом сказал — первое и единственное за весь визит:

— Хорошие яблони. Им нужна обрезка.

И провёл два дня, обрезая яблони. С Вейреном. Молча. Двое мужчин (или мужчина и дракон), которые не умеют в слова, — подрезали ветки, убирали сухостой, формировали крону. Не разговаривая. Не обсуждая. Просто — работая рядом.

Папа уехал. На прощание пожал Вейрену руку. Крепко. Долго. Без слов.

Вейрен стоял на краю площадки и смотрел, как маленький корабль (папа не летал — боялся высоты; смешно для человека, живущего на плавающем острове) уносил моих родителей вдаль.

— Он хороший, — сказал Вейрен. Тем же тоном, которым сказал о маме.

— Да.