Книга Книга с пустыми страницами, страница 65 – Ольга Ларская

Вейрен помогал. Он переводил — с древнедраконьего, с эльфийского, с мёртвых языков, которых не знал больше никто. Он объяснял контекст — кто написал, когда, зачем, для кого. Он рассказывал истории — о людях, которые создали эти книги. О драконах, которые их хранили. О войнах, которые их едва не уничтожили.

И я — записывала. Всё. Каждое его слово. На карточках, в блокнотах, на полях книг (осторожно, карандашом, как учил мастер Рувен).

Мы работали рядом. В тишине подземных залов, при свете кристаллов, которые мерцали тёплым медовым светом. Он — на подушке. Я — на стуле (мы привезли складной стул; он не ломался, потому что был рассчитан на человека, а не на дракона). Между нами — стопки книг, карточки, чернильницы.

И — связь. Тихая, ровная, привычная. Как дыхание. Как сердцебиение. Как скрип половицы, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.

Мы не замечали.

Я не замечала — когда он грустил, потому что моя грусть автоматически сливалась с его, и мы грустили вместе, и это было — легче. Он не замечал — когда я радовалась, потому что его радость отзывалась в моих рёбрах, и мы радовались вместе, и это было — ярче.

Мы не замечали, что стали — одним.

Не в смысле потеряли себя. Не в смысле растворились друг в друге. В смысле — нашли. Нашли место, где заканчивается «я» и начинается «мы», и это место — не граница. Это — мост. Широкий, тёплый, надёжный мост, по которому можно ходить в обе стороны, когда захочешь.

Я — Лиара. Библиотекарь. Серые глаза. Чернильный палец. Привычка кусать губу. Любовь к мятному чаю.

Он — Вейрен. Дракон. Серебристо-синие глаза. Горячие руки. Привычка мурчать во сне. Любовь к чёрным ирисам.

Мы — вместе. На острове. В доме с деревянным полом и новой кухней. В библиотеке с тремя залами. С двумя котами (которые теперь жили официально, потому что Тармен сказал: «Они выбрали», и с котами не спорят).

Вместе.

И это — не конец истории.

Это — её середина.

Самая лучшая часть.

Наша книга росла.

Каждый день — запись. Иногда его, иногда моя. Иногда — обе. На одной странице, рядом, наши почерки переплетались: его — тёмно-золотой, с наклоном влево, крупный; мой — мелкий, кривой, библиотечный, с завитками на буквах «д» и «в» (привычка).

Его записи были — такими, какими были всегда. Наблюдениями. Деталями. Мелочами, в которых он находил бесконечность.

«Среда. Лиара сегодня уронила кружку. Не разбила — поймала на лету, одной рукой, не отрывая глаз от книги. Рефлексы библиотекаря — не менее впечатляющие, чем рефлексы дракона. Я влюбляюсь заново каждый раз, когда она делает что-то обычное с необычной грацией. Хотя она сказала бы, что грации в ней — как в каменном големе. Она неправа. Но я уже не спорю. Бесполезно.»

«Пятница. На яблоне появились первые спелые яблоки. Красные. Маленькие. Кислые. Лиара съела три и скривилась, и её лицо — скривившееся, с прищуренными глазами и поджатыми губами — было самым прекрасным лицом, которое я видел за тысячу шестьсот лет. Двадцать первый оттенок.»

Мои записи были — другими. Не о деталях. О чувствах. О процессе. О том, как странно и правильно быть здесь.

«Понедельник. Каталогизировала третью полку во втором зале. Нашла трактат на языке, которого не знаю, — попросила Вейрена перевести. Он читал вслух, медленно, и его голос — низкий, гортанный, с вибрацией, от которой дрожали кристаллы — превращал сухой научный текст в поэзию. Я записывала перевод и думала: вот так звучит любовь к знаниям. Не человеческая — драконья. Глубже. Древнее. Терпеливее.