Книга Книга с пустыми страницами, страница 50 – Ольга Ларская

Магистр Элвин продолжала измерять его магический фон — раз в неделю, по средам, с методичностью, которая граничила с одержимостью. Результаты — стабильно выходящие за рамки. Она опубликовала статью. Три статьи. Готовила четвёртую.

И я — работала. Как раньше. Каталогизировала. Сортировала. Описывала. Таскала пергаменты из сектора в сектор. Пила чай с мятой и мёдом (который теперь каждое утро стоял на моём столе, приготовленный им, — он приходил раньше всех и ставил кружку, и уходил, и я находила её тёплой, и улыбалась, и мастер Рувен видел мою улыбку, и качал головой, но тоже улыбался).

Однажды вечером — обычным, ничем не примечательным вечером — я вернулась в его комнату (мы перестали делать вид, что живём отдельно, примерно через месяц; я перенесла свой ковёр-попугай и три кружки, он перенёс книгу — ту самую, в переплёте из чешуи — и мы стали жить вместе, в одной комнате, с высоким потолком и видом на закат).

Он сидел за столом. С пером в руке. С чернильницей. С листом бумаги.

Писал.

Не историю. Не хронику. Не карту.

Дневник.

Новый дневник. В новой книге. Не в старой — не в той, с чешуйной обложкой, которая лежала на полке, тёплая и пульсирующая, как живое сердце. В новой. Обычной. В кожаном переплёте, купленном в лавке на рыночном острове.

Я подошла тихо. Заглянула через плечо.

Его почерк — тёмно-золотой (он любил золотые чернила, привычка), с наклоном влево, крупный, уверенный. Не тот, дрожащий, из старого дневника, где буквы мельчали от столетия к столетию, как голос, который устаёт кричать.

Новый. Сильный. Живой.

Я прочитала одну строчку. Первую.

«Она пахнет книгами. И мятным чаем. И немного — козьим плащом. Я не знаю, почему козий плащ. Но мне нравится.»

Я засмеялась. Тихо, в его волосы (я стояла за его спиной, наклонившись, и его волосы — тёмно-синие, пахнущие грозой — щекотали мне нос).

— Ты снова пишешь.

— Да.

— Зачем? Я уже — здесь.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Снизу вверх, из-за плеча, с пером в руке и золотыми чернилами на пальцах.

— Потому что раньше — я писал о тебе, которой нет. О мечте. О тени. О надежде. А теперь — ты есть. И ты — лучше, чем всё, что я представлял. И я хочу записать. Каждый день. Каждую минуту. Каждую мелочь. Как ты кусаешь губу, когда читаешь. Как трёшь нос, когда думаешь. Как пахнет твоя кожа утром, когда солнце только встало. Как ты смеёшься — тихо, в кулак, как будто стесняешься своего смеха.

Он замолчал. Посмотрел на бумагу. Потом — на меня.

— Мне не хватило тысячи шестьсот лет, чтобы написать о тебе всё. Потому что тебя — не было. Теперь — ты есть. И мне не хватит ещё тысячи шестьсот. Потому что ты — бесконечная.

Я не заплакала. Нет. Уже научилась не плакать. Или — научилась плакать так, чтобы слёзы не мешали улыбке.

Я села рядом. Взяла второе перо. Макнула в его чернильницу.

И написала — на полях его дневника, мелким, кривым, библиотечным почерком:

«Он пишет обо мне. А я — о нём. Ему тысяча шестьсот лет, и он не умеет завязывать шнурки, и его уши розовеют, когда он смущается, и он мурчит во сне. Мурчит! Как кот! Только громче. Намного громче. Стены вибрируют. Соседи жалуются. А я — засыпаю. Потому что его мурчание — моя колыбельная. Моя песня. Моё «ты пришла».»

Он прочитал. Посмотрел на меня. Его уши стали розовыми.