Книга Книга с пустыми страницами, страница 4 – Ольга Ларская

И записывал.

Для меня.

Я не спала.

Не потому, что не могла — могла, наверное, если бы очень постаралась, если бы зажмурилась и заставила себя считать каменных рыб с фонтана, или повторять таблицу каталожных кодов, или думать о чём-нибудь настолько скучном, что мозг сдался бы от тоски. Но книга лежала на тумбочке рядом с кроватью, и от неё шло тепло, тихое, ровное, похожее на дыхание спящего, — и как, скажите мне, как заснуть рядом с кем-то, кто дышит?

Пусть даже через страницы. Пусть даже через века.

Комната у меня крошечная — каморка на третьем этаже общежития для младших сотрудников. Стены — серый камень. Потолок — серый камень. Пол — серый камень с ковриком, который я купила на ярмарке в прошлом году, ярко-рыжий, с кривыми кисточками, и он выглядел в моей серокаменной берлоге как попугай на похоронах. Одно окно. Одна кровать. Одна тумбочка. Один стул. Один я. Одна книга.

Два сердцебиения.

К трём часам ночи я сдалась. Зажгла свечу — настоящую, восковую, не магическую; мне казалось, что магический свет будет неуместен, слишком яркий, слишком современный для книги, которая помнила другие столетия. Восковая свеча — правильнее. Теплее. Честнее.

Открыла.

Четвёртая страница. Пятая. Шестая.

Текст рождался под моими пальцами, и каждая страница — как отдельный день его жизни. Не последовательный рассказ, нет. Скорее — осколки. Обрывки. Мысли, пойманные на лету и прижатые к бумаге, пока не улетели.

«Семнадцатый день третьей луны. Или восемнадцатый. Я всё время путаю — в Тихих Сумерках дни похожи друг на друга, как чешуйки на хвосте. Сегодня мой брат Алтейр сказал мне, что я странный. Я стоял на балконе восточной башни и смотрел вниз, на облака, а он подошёл сзади и сказал — ты странный, Вейрен, ты смотришь на облака так, будто ищешь в них кого-то. И я хотел ответить — да. Ищу. Уже сорок семь лет ищу. Но не ответил, потому что Алтейр не понял бы. У него уже есть аэль. Ему не нужно искать.»

Сорок семь лет.

Драконы живут долго — я знала. Века. Некоторые — тысячелетия. Для них сорок семь лет — всё равно что для меня четыре-пять. Детство, почти. И он уже тогда искал.

«Мне сегодня исполнилось семьдесят. По человеческим меркам — наверное, лет восемь? Девять? Я плохо понимаю человеческое время. Оно такое короткое, такое отчаянно короткое — как вспышка молнии. Как удар сердца. Вся ваша жизнь — один выдох дракона. И я боюсь. Боюсь, что ты будешь молнией. Боюсь, что я не успею. Что ты вспыхнешь и погаснешь, а я буду стоять в темноте, держа в руках пепел от света, и думать — это было? Или приснилось?»

Я остановилась. Проглотила комок в горле.

Есть что-то невыносимое в том, чтобы читать страхи того, кто любил тебя до твоего рождения. Потому что ты не можешь ответить. Не можешь сказать — я здесь. Я не молния. Я останусь. Ты не можешь ничего, кроме как сидеть в три часа ночи при свече, и читать, и чувствовать, как обложка пульсирует у тебя в руках, и знать — тот, кто это написал, ждал тебя отчаяннее, чем ты когда-либо ждала чего-либо в жизни.

Страницы шли дальше. Он рос. Менялся. Голос в записях — тоже.

«Сто двадцать лет. Я начинаю понимать, что значит — ждать. Не ждать дождя, или рассвета, или конца зимы — ждать так, что само ожидание становится формой существования. Я — ожидание. Не дракон, который ждёт. А ожидание, которое приняло форму дракона. Есть разница. Я её чувствую всем телом.»