Книга Книга с пустыми страницами, страница 8 – Ольга Ларская

Может ли дракон уйти в серый сон, ожидая аэль?

Может ли он спать — восемьсот лет — и ждать?

Мне нужно было на воздух. Прямо сейчас.

Я вышла из библиотеки через северный выход — тот, что ведёт к обрыву. Академия стоит на вершине плавающего острова Эль-Нар, и с северной стороны — отвесный обрыв, за которым начинается небо. Не горизонт. Не берег. Небо — целое, огромное, переливающееся закатным золотом. Внизу, между островами, плыли облака, и маяки покачивались в потоках, и далеко-далеко, у самого горизонта, я увидела силуэт — длинный, тёмный, летящий. Дракон. Не знаю чей, не знаю какой, просто — дракон, летящий над облаками в закатном свете.

И я подумала: а что, если это он?

И сразу же подумала: какая глупость.

И сразу после: а вдруг?

Так я стояла на обрыве и разговаривала сама с собой — «глупость», «а вдруг», «глупость», «но ведь», — и ветер трепал волосы, и солнце садилось, и силуэт дракона растворился в облаках, и я осталась одна.

Одна — с вопросами, на которые не было ответов. Пока.

Я вернулась в каморку. Достала книгу из-под подушки. Села на кровать.

Открыла.

На странице, которую я ещё не трогала, уже стояло слово.

Без моего прикосновения. Само. Просто — появилось.

«Не бойся.»

Я уронила книгу.

Подняла.

Прижала к себе.

И больше не боялась. Или боялась — но по-другому. Как боятся счастья. Как боятся подарка, который слишком хорош, чтобы быть правдой. Как боятся проснуться.

Я не проснулась.

Я открыла следующую страницу.

Три дня. Три ночи. Я читала.

Не подряд — я не настолько безумна, хотя мастер Рувен, кажется, начинал в этом сомневаться. Я работала, ела, даже спала — по два-три часа между страницами. Но каждую свободную минуту, каждый перерыв, каждый вечер — книга. Тепло обложки. Расцветающие буквы. Его голос.

Он рассказывал мне свою жизнь. Не всю — клочками, обрывками, как рассказывают люди, которые не привыкли говорить. Перескакивал с темы на тему, возвращался назад, забегал вперёд. Один день — о своём острове, о том, как выглядит Аэн-Тарис ранним утром, когда туман ещё не рассеялся и кажется, что остров плывёт не по небу, а по молоку. Другой день — о своём брате Алтейре, об их детстве, о том, как они дрались (по-драконьи, играючи, выдыхая друг в друга мелкие искры, которые щипали, но не жгли). Следующий — о музыке. О том, что драконы Тихих Сумерек поют — низко, гортанно, вибрирующими нотами, от которых дрожат камни и успокаивается ветер.

«Я пою плохо. Даже по меркам нашего клана, а мы все поём плохо — таланты у нас другие. Но я пою. Каждый вечер, когда сумерки ложатся на остров и моя чешуя темнеет, и я становлюсь частью ночи — я пою. Тебе. Ту единственную песню, которую знаю с рождения, — она живёт у меня в горле, как птица в клетке, и каждый вечер я открываю дверцу и выпускаю её. Она летит. Над островами, над Разломом, над облаками. Ты не слышишь её — пока. Но однажды услышишь. И узнаешь, хотя никогда раньше не слышала. Потому что она — твоя.»

У меня мурашки шли от этих строк. Физические, настоящие мурашки — по рукам, по шее, по спине. Каждый раз, когда он писал о своей песне, что-то внутри меня откликалось. Не словами. Звуком. Тихим, едва уловимым, как далёкий колокол, — я слышала его на самой границе слуха, и не была уверена, что он реальный.