Книга Книга с пустыми страницами, страница 20 – Ольга Ларская

Я кивнула. Потом поняла, что он не может видеть мой кивок (я сидела у него на шее, за головой), и крикнула в ответ:

— Хорошо!

Ветер съел моё слово, разорвал его на слоги и унёс в облака. Но Тармен, видимо, понял.

Каэль-Мир оказался жалким. Маленький каменный выступ — не остров, а осколок, обломок, обрубок. Плоская вершина, на которой стояли остатки метеостанции: каменная будка с провалившейся крышей, ржавый флюгер (безголовый — тенденция?), обломки какого-то оборудования, которое когда-то измеряло ветер и давление и потоки, а теперь ржавело и разваливалось под открытым небом.

Тармен приземлился на площадке — каменном круге, вросшем в скалу. Обратился обратно в человека, тяжело дыша, и я увидела, как по его лицу течёт пот, а руки трясутся мелкой дрожью.

— Полукровка, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Полёт забирает вдвое больше, чем у чистокровных. Нужен отдых.

Мы развели огонь в старой будке метеостанции. Крыша провалилась, но стены стояли, и от ветра было укрытие. Тармен разогрел еду (консервированное что-то, безвкусное, но горячее), а я — сидела у стены и читала.

Не могла не читать. Книга звала. С каждой милей, которую мы приближались к Аэн-Тарису, тепло обложки становилось сильнее, а текст расцветал быстрее, охотнее, как будто чувствовал — скоро. Скоро.

Я открыла новую страницу.

И замерла.

Текст — другой. Не тёмно-золотой, как раньше. Серебристый. Тусклый. Как будто чернила выцвели — или как будто он писал из глубины сна, из полубытия, из состояния, в котором даже мысли двигались медленно и неохотно.

«Тебе...»

Одно слово. И пауза. Долгая, тяжёлая пауза, после которой — следующее слово, чуть ниже, чуть правее, как будто рука соскользнула:

«...снится...»

И ещё ниже:

«...я?»

«Тебе снится я?»

Три слова. Серебристые. Полустёртые. Записанные из серого сна, из пространства между жизнью и небытием.

Он спал — и даже во сне писал.

Даже во сне — думал обо мне.

Я прижала книгу к груди и закрыла глаза, и мне показалось — на мгновение, на полмгновения — что я слышу. Не слово, не звук — ощущение. Далёкое, тихое, еле уловимое: тепло. Тяжёлое, каменное, вековое тепло спящего дракона, свернувшегося в темноте, окутанного магией, с именем на рёбрах, которое горит и горит и горит.

И я прошептала — в книгу, в обложку, в чешую:

— Да. Снишься.

Не знаю, дошло ли. Не знаю, слышит ли он через книгу, через сон, через тысячи миль потоков и облаков. Но — сказала. Потому что некоторые вещи нужно говорить, даже если никто не слышит. Особенно — если никто не слышит.

Тармен смотрел на меня из-за костра. Его тёмные глаза — блестели.

— Ты его найдёшь, — сказал он.

Не вопрос. Утверждение.

Я кивнула.

— Найду.

И мы замолчали. И огонь трещал. И ветер выл за стенами. И ночь опускалась на мир — как одеяло, которое кто-то накинул на плечи. Тёплое. Тёмное. Бесконечное.

А книга — горела.

Мы увидели его на рассвете второго дня.

Нет. Сначала мы не увидели. Сначала — почувствовали. Я — книгой: обложка вспыхнула таким жаром, что я едва не выронила сумку. Тармен — крыльями: он резко замедлился, завис в воздухе, и я почувствовала, как его тело дрогнуло — крупно, всем массивом чешуи.

— Там, — сказал он. И его голос — драконий, вибрирующий — был другим. Тише. Осторожнее. Как у зверя, который почуял что-то большое.