Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 48 – Айлин Лин

— Батюшки! Да разве же графини таким занимаются…

— Александра Николаевна занимается, — донеслось с лестницы. Зина спускалась к нам, придерживая подол, и я отметила про себя перемены к лучшему: на щеках лёгкий румянец, тени под глазами посветлели, и держалась она прямее.

— Маменька, Саша руководит целым архитектурным бюро. Ей по званию положено, — она обняла меня и шепнула в ухо: — Гуляю. Молоко пью. Окна отворяю всякий день, маменька в ужасе. Сплю теперь в бывшей классной, окнами во двор, и представь — кашляю вдвое меньше.

— Вот и славно, — улыбнулась я в ответ, — а теперь покажи мне свою спальню.

Мотя осталась с хозяйкой — вручать пироги и вести разговоры, на которые она была великая мастерица. Мы втроём поднялись на второй этаж.

Спальня стояла нежилой и не протопленной уже третьи сутки — внутри было жутко холодно. Кровать под чехлом, у окна туалетный столик, в простенке между окнами зеркало в бронзовой раме. Окна глядели на Неву, на лёд в синих полыньях у разводья.

Лидваль поставил сумку на пол и достал складной аршин, отвес и длинное шило.

— С вашего позволения, Александра Николаевна, начну с угла.

— Хорошо, Фёдор Иванович.

Работал он молча и аккуратно. Простучал костяшками наружную стену от угла до окна — звук вышел глухой. У подоконника обои вздулись пузырём; Лидваль поддел кромку шилом, отвернул, и под бумагой открылась штукатурка в тёмных разводах.

— До кирпича промокла, — заметил он. — И давно. По кромке плесень пошла.

В наружном углу от потолка тянулась вниз серая полоса, к плинтусу она расширялась. Я приложила ладонь к простенку между окнами — камень тянул холод так, что заломило пальцы. Для сравнения приложила руку к внутренней стене, у двери: она оказалась просто прохладной.

Лидваль тем временем перебрался к изразцовой печи, старой кладки, с медными дверцами. Открыл вьюшку, присел, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к устью топки. Пламя стояло ровно, едва подрагивая.

— Тяга едва живая, — заключил он. — Дымоход зарос: сажа, а то и галка гнездо свила. Печь такую толком не протопишь: дрова тлеют, кирпич не прогревается, весь труд впустую, оттого здесь и не просыхает.

Затем Фёдор занялся окном: подёргал створки, провёл ладонью вдоль притвора и поднёс к щели зажжённую свечу, и пламя легло набок.

— Рамы рассохлись, дует, — отметил он. — Но это мелочь, столяр за день подгонит и промажет. — Записал что-то в свою книжечку, смерил аршином простенок, откос, высоту от пола до подоконника.

За дверью послышались быстрые шаги, и в спальню вплыла Вера Платоновна, а следом Мотя с виноватым лицом человека, который не смог удержать периметр.

Хозяйка дома увидела отвёрнутые обои, исковырянную штукатурку, инженера на корточках перед её печью — и ахнула, широко раскрыв глаза.

— Стену!.. Стену ковыряют! Фёдор Иванович, голубчик, да что же это?..

— Маменька, — Зина взяла её под локоть, — Фёдор Иванович ничего не ломает. Он, как доктор, ищет проблему этого дома, чтобы её устранить.

— Вера Платоновна, — вздохнула я, теперь понимая, почему Зина не предупредила мать заранее, — мы сейчас сходим вниз, надобно поглядеть на дом снаружи, а после я всё вам подробно расскажу.

На набережную вышли втроём: я, Лидваль и Зина, с горлом, закутанным в два оборота тёплым шерстяным шарфом. Дворник Кузьма, вызванный лакеем, топтался рядом и косился на нас с опаской. Солнце стояло уже высоко, в его лучах наст на мостовой блестел полированной гладью. Мимо проехали дровни, гружённые сеном, лошадь шумно фыркала, без задора везя свою ношу.