Книга Эти чудовищные боги, страница 9 – Розамунд Ходж

— Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной…

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

— Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

— Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

— Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.