Книга Эти чудовищные боги, страница 142 – Розамунд Ходж

— Умоляла? Самое слабое место божественных договоров – это вы. Люди, обладающие королевским даром. Вы единственные смертные, которых мы не можем заставить слушать нас, и единственные умы, которыми мы не можем управлять. Из-за того, что мы заключаем с вами сделки, мы становимся вашими должниками.

Я смотрю на Мор-Иву, и в мое нутро проникает страх. Я все еще помню тревожные слова Ним-Уны о том, что они должны были любить наш мир, каждый по-своему, но боги любят лишь то, что принадлежит им.

Слова Мор-Ивы тоже звучат как невиданная ересь, но я не могу сомневаться в том, что действительно разговариваю с богиней.

— За что ты должна мне? – спрашиваю я. – И что я могу тебе дать?

Мор-Ива встает, и сердце, исчезнув из ее согнутых пальцев, теперь снова пульсирует в рваной ране в груди.

— Разве ты не знаешь, что каждый из нас любит только одну вещь, которую могут воплотить лишь смертные? Мы не в силах получить ее, если только она уже не будет в наших телах, поэтому заключаем с вами договоры, и святые проходят через эти каналы.

В голосе Мор-Ивы слышится гневная отчаянная серьезность, похожая на огонь, способный охватить весь мир, и я отшатываюсь. Но я должна узнать ответ на невысказанный мной ранее вопрос.

— Кем ты была раньше? – спрашиваю я. – Кем ты была прежде, чем начать заключать эти договоры?

Мор-Ива пожимает плечами, но при этом наклоняется вперед.

— Это меня не касается, – говорит она. – Все, что я вижу, – это ты. Все, что я знаю, – это ты. Все, что я есть, – это ты.

Мне хочется протестовать, ведь я знаю, что у людей есть единственный долг – подчиняться богам, которых они любят. Монахини научили меня этому, и неважно, сколько раз я согрешила или потерпела неудачу, мое сердце все равно бьется в прежнем ритме.

И все же…

Та часть меня, которая любила читать богословские трактаты, не может не ухватиться за эту новую доктрину и не перевернуть ее с ног на голову.

Все, что она есть, – это я. Что это вообще значит? Я ведь не богиня. Это Мор-Ива бессмертна и неизменна.

Я размышляю над тем, как Сарриэл в одно мгновение решил погрузить весь мир в хаос, а в следующее пощадил его просто потому, что стал свидетелем конца, который его порадовал. Возможно, дело не в том, что мы можем изменить богов, а в том, можем ли мы влиять на то, что они видят? Возможно, именно в этом и есть смысл принадлежности к королевскому дома, а не в том, чтобы просто быть святым? Перенаправить взгляд богов и превратить их гнев, похожий на разрушительные бури, состоящие из силы и могущества, в то, что люди могут вынести. С чем они могут жить и что даже могут любить.

Я делаю дрожащий выдох и решаю попытать удачи.

— Я не хочу убивать людей, – говорю я впопыхах. – Я хочу освободить всех тех, кто стал святым невольно, и сделать святыми тех, кто действительно этого желает. Но я не хочу никого убивать. Никогда больше.

— Ты на самом деле такая? – склоняет голову Мор-Ива, и мгновение спустя на меня обрушивается поток ее силы с волной вопросов:

«Так вот чем мы являемся сейчас? Мы именно такие?»

Ощущая удушающее давление допроса Мор-Ивы, я чувствую, как в моем сознании оживают чужие воспоминания, которые словно жгут мою кожу. Перед моим внутренним взором проносятся картины, где девушки убивают военачальников, мужчины уничтожают ведьм, а королевы карают изменников. Я вижу кровавые безжалостные приговоры, которые выносил каждый, кто заключил договор с Мор-Ивой. Я будто становлюсь ими, смотрю на мир их глазами и осуждаю его, но все же отказываюсь убивать снова. На моих руках все еще горяча кровь Рувена, а святые, которых я сотворила в Унданне практически насильно, тяжким грузом давят на мою душу. И больше я не хочу этого делать.