Книга Эти чудовищные боги, страница 140 – Розамунд Ходж

Сила Мор-Ивы все еще бьется в моих жилах и ревет в ушах, пока мне с трудом удается осознать происходящее. Анабекха и Колдрен спешат вывести Мириякхель из лазарета, и, только когда я вижу пустую постель, до меня доходит, что я не просто спасла кого-то, а лишила его благословения богов, что совершенно невозможно.

— Возлюбленной Мор-Ивы подвластно все, – говорит Рувен, появляясь рядом с пустой кроватью. – Как ты думаешь, почему королевская семья так долго пренебрегала ею?

«Только не говори мне, что ты начинаешь ее почитать?» – тяжело вздыхаю я.

— Нет, – отвечает он. – Я почитаю того, кто способен исцелить то, что ни одному из нас было не под силу. – Он опускается на колени и смотрит на меня с отчаянным обожанием. – Я почитаю тебя.

И прежде, чем я успеваю полностью осознать важность этих слов, он берет меня за мои чудовищные руки. Его руки по-прежнему ощущаются прохладным воздухом, но я поддаюсь ему навстречу, словно трава, колышущаяся на ветру. Рувен тянет мои руки к себе и целует обугленные потрескавшиеся ладони.

Я буквально перестаю дышать, а мое сердце трепещет, как плененный мотылек, тянущийся к свету. Все, о чем я думаю, – это то, что Рувен не должен был произносить этих слов, ведь я сосредоточие того, что он считает богохульным и мерзким. А я не должна восхищаться его почитанием, ведь он еретик, ненавидящий богов, которого я до сих пор не простила. И все же мое сердце будто поет, и я впервые ощущаю свое тело святым храмом.

— Пожалуйста, госпожа, – слышу я голос мальчика, осторожно зовущего меня. – Вы можете исцелить и меня?

Я поворачиваю голову и замечаю, что на меня смотрит пухленький светловолосый мальчик, сидящий через две кровати от меня.

Все в лазарете смотрят на меня, и каким-то образом я чувствую, как сгибаются мои кости под силой Мор-Ивы, и она говорит мне:

– Если это единственное решение, которое мы должны принять, тогда продолжай.

– Разве это не богохульство? – осторожно спрашиваю я. – Разве ты не сердишься?

Мор-Ива хихикает тонко и нежно, и ее смех скатывается по моей груди, будто сгустки крови.

– Я Нож богов. Я сужу и режу, когда захочу. И ты можешь делать то же самое.

И я исцеляю всех святых в лазарете, кроме тех, кто умоляет меня не делать этого.

Лысеющий мужчина с румяными щеками говорит мне:

— Раньше я думал, что ничего не может быть лучше джина, а потом пришел к Томбриэлу.

А молодая беременная женщина говорит:

— Пока я не стала святой, мой ребенок не шевелился. Я с радостью отдам себя Нин-Анне в качестве компенсации за его жизнь.

Но большинство из них хотят освободиться. Многие рыдают, улыбаются или выдыхают с облегчением, когда я касаюсь их лбов, осуждая возложенное на них благословение богов, и избавляю их от невидимых уз божественной власти.

Идя по лазарету, я думаю, что должна чувствовать себя несчастной из-за того, что ополчилась против богов, которые были моей первой любовью и чья благосклонность, по моему мнению, была необходима, чтобы мир продолжал существовать. Или я должна торжествовать, понимая, что краду святых у богов, которые отвергли меня. Но единственное чувство, которое пылает в моей душе в этот момент, – это чувство справедливости. Я права и отрезаю лишь то, что должно быть отрезано. Я принадлежу Ножу богов и впервые оправдываю свое существование. И мне это нравится.