Книга Пятно на репутации его светлости, страница 72 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Вот только после его выходки, мне плевать на правила! Пусть сам их соблюдает. Со своим ледяным спокойствием и мерзкой привычкой обвинять меня во всех грехах сразу!

Тем более, похоже, Настя уже так делала. В тот самый день, когда я оказалась на её месте, она была одна, и не факт, что кого-то предупредила. Наверное, действовала на эмоциях. Не зря же она просила помощи у отца.

Интересно, что именно тогда случилось? Может быть, однажды вспомню…

Нанять экипаж удаётся быстро — на углу улицы всегда дежурят извозчики. Я называю адрес отцовского дома, забираюсь внутрь и откидываюсь на сиденье. Старая кожа пахнет табаком, рессоры скрипят, но это даже приятно: какая-никакая, а свобода.

За окном проплывает заснеженный Светлоярск, готовящийся к масленице. Люди в тулупах и длинных пальто, бабы с корзинами, мальчишки, играющие в снежки. У торговых рядов мужики в валенках и огромных шапках разгружают сани, из открытой двери трактира повалил пар — запахло хлебом и пряностями. Извозчик придерживает лошадь, пропуская встречные сани, и я успеваю разглядеть сценку, от которой я испытываю почти физическую боль от того, что в карманах не оказывается карандаша.

Две старухи у лотка спорят из-за товара. Одна, дородная, в платке с красными цветами, тычет пальцем и что-то яростно доказывает продавцу. Вторая, сухонькая, с поджатыми губами, тянет свёрток на себя. Продавец, молодой парень с красным от мороза носом, беспомощно разводит руками. Свет падает на них так, что тени ложатся длинными синими полосами, а пар от дыхания превращается в облако, в котором тонут все трое.

Боже, как бы я это написала. Широкими, свободными мазками, почти импрессионистически — впрочем, об этом слове здесь ещё никто не слышал. Серия бытовых зарисовок из жизни города. «Светлоярские типажи». Или «Масленица в губернии». Зритель чувствовал бы мороз, слышал гомон, ощущал запах горячих пирожков. Я бы сделала свет главным героем, ведь он превращает обычную уличную ссору в театральную сцену.

Надо было взять бумагу и карандаш. Обязательно возьму в следующий раз!

Экипаж дёргается и сворачивает на знакомую улицу. Сердце начинает биться быстрее. Вот и отцовский дом. Резные наличники, тяжёлая дубовая дверь, вывеска фотоателье напротив.

Воспоминание о том, как я валялась на этом крыльце с разбитой головой, пока родной отец хлопал дверью, накатывает без предупреждения, и я стискиваю зубы. Нет, сейчас я не та замёрзшая, растерянная девочка. У меня есть цель и есть что предложить.

Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тяжёлым, начищенным до блеска кольцом — три раза, как когда-то учила память прежней Насти.

Дверь открывает пожилая служанка в тёмном платье и белом переднике. Я не помню, как её зовут, но она узнаёт меня сразу и всплёскивает руками:

— Барышня! Ох, Анастасия Фёдоровна! А мы уж и не чаяли...

— Доложи хозяину, — говорю я спокойно. — По делу.

Она исчезает в глубине дома, а я захожу в прихожую — туда, где неделю назад стоял мой «отец» и говорил, что умывает руки. Здесь ничего не изменилось: тот же запах воска и табака, те же тяжёлые шторы, та же лестница на второй этаж. Теперь меня не колотит от холода и страха.

Фёдор Степанович выходит через несколько минут. Он в домашнем сюртуке, без галстука, но с неизменным перстнем на пальце. Борода чуть растрёпана, глаза цепкие, внимательные. Он не обнимает меня, и даже не улыбается. Просто останавливается в дверях гостиной и складывает руки на груди.