Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 64 – Марьяша Ришелье

— Поехали, — сказала я. — Надо допросить его. И надо сказать Льву.

— Льву, — Воронов вдруг хмыкнул. — Интересно, он расстроится, что его «братика» взяли?

— Думаю, он скорее расстроится, что не смог дать ему пять минут до наручников.

Воронов кивнул, завел двигатель, и фургон медленно покатил к дому Полянских.

Ночь еще не закончилась. А впереди был допрос человека, который убивал, чтобы быть любимым.

В коридоре перед допросной было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит люминесцентная лампа под потолком — мерно, нудно, как комар в летнюю ночь. Воронов стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одностороннее стекло с таким выражением, будто пытался прожечь его взглядом. Я стояла рядом, но смотрела не на стекло — на Льва Полянского.

Он приехал через двадцать минут после того, как мы взяли убийцу. Воронов позвонил ему сразу, как только задержанного погрузили в патрульную машину. И вот теперь Лев стоял у стекла, за которым сидел человек, называвший себя его «братом», и молчал. Уже пять минут молчал. Просто смотрел.

Там, внутри, за стеклом, сидел Дмитрий Салтычихин. Тридцать один год. Судя по документам, найденным в его кармане, — уроженец соседней области, без постоянной регистрации, без судимостей, без семьи. Чистый лист. Призрак. Человек-невидимка, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь.

Он сидел за металлическим столом, пристегнутый наручниками к кольцу в столешнице, и улыбался. Не нервно, не испуганно — хищной, насмешливой улыбкой, которая до жути напоминала улыбку Льва. Будто это он нас поймал, а не мы его. Будто он знал что-то, чего не знали мы. Будто все шло по его плану.

— Он даже не нервничает, — заметил Воронов. — Сидит и лыбится. Как будто мы ему чай с печеньем предложили.

— Он не лыбится, — тихо сказал Лев. — Он улыбается. Это другое.

— Да какая разница?

— Большая. — Лев наконец оторвал взгляд от стекла и повернулся к нам. — Вы не понимаете. Он улыбается, потому что он наконец-то здесь. Не в лесу. Не у камер. А рядом с нами. Его взяли возле моего дома. Он защищал мою семью. Он видел Сашу. Он трогал Таю. Он был внутри. Понимаете? Для него это не арест. Это посвящение.

Мы с Вороновым переглянулись.

— И что вы предлагаете? — спросила я.

— Дайте мне пять минут, — сказал Лев. — Без записи. Без протокола. Просто я и он.

— Вы с ума сошли? — Воронов отлепился от стены. — Это подозреваемый в десяти убийствах! Мы не можем пустить к нему гражданского, тем более владельца дома, у которого все произошло!

— Можете, — спокойно возразил Лев. — У вас есть мои показания. У вас есть запись с камер. У вас есть его документы. Вы его взяли. Но он молчит. Вы думаете, он заговорит с вами? С психиатром? Со следователем? — Он покачал головой. — Он заговорит только со мной. Потому что он четыре года хотел быть мной. Хотел быть со мной. Он считает меня своим... кем-то. Братом. Отцом. Не знаю. Но он меня уважает. Он защищал мою семью. Это достойно ответного уважения. Дайте мне поговорить с ним. И он расскажет все.

— Это против всех правил, — сказал Воронов, но уже менее уверенно.

— Правила созданы, чтобы ловить обычных преступников, — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — А он не обычный. Он — я. Только без Таи. Без Саши. Без дома. И вы это знаете.