Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 48 – Марьяша Ришелье

— Что?

— Если он так сильно хочет быть частью семьи, почему он не пытался заменить Льва? Почему он не попытался устранить его и занять его место? Он ведь социопат. У него нет моральных ограничений. Но он этого не делает. Почему?

— Может, боится? Лев — зверь.

— Социопаты не боятся. Они расчетливы. Если бы он хотел убрать Льва, он бы это сделал. Он уже год ходит вокруг дома, знает все камеры, знает привычки. Но он не трогает ни Льва, ни Сашу, ни Таю. Он их... оберегает? Или...

— Или ему нужен именно Лев, — закончил Воронов. — Не вместо него. А вместе с ним.

— Именно. Он не хочет заменять отца семейства. Он хочет быть вторым отцом. Или старшим братом. Или кем-то еще. Он хочет, чтобы его приняли в стаю. Не возглавить ее. Быть в ней.

— Волчья стая, — мрачно сказал Воронов. — Лев, волчица и волчонок. А этот — чужак, который хочет стать своим.

— И он доказывает свое право быть в стае единственным доступным ему способом. Убийствами. Розами. Наблюдением. Это его ритуал посвящения.

Мы стояли над оврагом, глядя на лопату, и я чувствовала, как пазл наконец складывается. Не до конца — не хватало имени, лица, точки в биографии. Но мотив, та самая темная сердцевина, ради которой мы и работали, наконец стала ясна.

— Нам нужен список всех, кто имел доступ к дому Полянских за последние четыре года, — сказала я. — И отдельно — список тех, кто мог наблюдать за ними со стороны. Кто-то, кто пересекался с ними хотя бы раз. И кто-то, чья биография включает одиночество, социальную изоляцию, возможно, проблемы в детстве. Наш убийца — социопат, который искал свою стаю и нашел ее в доме с розами и камерами.

— И который убил восемь женщин, чтобы доказать, что он достоин.

— Да. И убьет еще.

Эксперты приехали через сорок минут. Мы стояли и смотрели, как они аккуратно извлекают лопату из-под корней, упаковывают ее в пластиковый пакет, фотографируют место. Я думала о человеке, который где-то там, за деревьями, возможно, прямо сейчас наблюдает за нами. И о том, что мы знаем о нем теперь больше, чем он думает.

И он об этом не знает.

Машина мягко катила по трассе в сторону города. Лопату и брезент забрали эксперты, поляну еще раз оцепили — теперь там работала целая бригада криминалистов, прочесывающая каждый сантиметр в поисках того, что мы могли упустить. А мы ехали молча, каждый переваривая новую картину, которая наконец-то обрела хоть какую-то логику. Безумную. Извращенную. Но логику.

За окнами проплывал серый декабрьский пейзаж — голые деревья, замерзшие поля, редкие машины. Я смотрела на дорогу и думала о человеке, который год носил розы на поляну, чтобы ребенок нашел их и отнес маме. О человеке, который убивал женщин, глядя на окна чужой спальни. О человеке, который так отчаянно хотел быть чьим-то, что превратил смерть в подарок.

Воронов первым нарушил молчание.

— Знаешь, Тань, а ведь теперь у нас есть мотив. — Он говорил медленно, глядя на дорогу, и голос его звучал задумчиво, почти мечтательно. — И я его даже понимаю.

— Понимаешь? — я повернулась к нему.

— Представь. Ты всю жизнь один. Ты другой. Ты смотришь на людей и не понимаешь, почему они плачут, когда кто-то умирает. Почему они радуются какой-то ерунде. Почему они такие... теплые. А ты — нет. Ты пустой. И ты думаешь, что ты один такой. А потом ты видишь их. Семью. Где отец — хищник с черным юмором, который спокойно предлагает гостям крысиный яд. Где мать — женщина, которая пишет сказки про роз-обманщиц и смотрит на мужа как на бога. Где сын — маленький гений, который находит труп и выдает полицейским сводку, как заправский эксперт. И ты понимаешь: они такие же, как я. Они — мои. Я нашел их.