Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 44 – Марьяша Ришелье

— Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.

— Это не про любовь, — сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. — Точно не про любовь. И не про секс.

— И не про ненависть, — добавила я, и почувствовала, как в голове начинает складываться новая, еще более пугающая картина. — Помнишь, у нас были три версии? Сексуальная одержимость Таей, желание причинить боль Льву и чистая ненависть к Тае. Третья отпадает.

— Почему?

— Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин — проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.

— А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, — продолжил Воронов.

— Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него — не объекты желания. Они — инструмент. Символ. Пешки.

— Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?

— Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? — Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. — Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру — использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?

— Потому что Саша — часть ритуала, — медленно произнес Воронов. — Не жертва. Часть игры.

— Какой игры?

— Не знаю. — Он потер виски. — У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?

Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.

— Восемь трупов. Молодые проститутки. Задушены без следов борьбы. Убиты на поляне за домом Полянских. Убийца начал убивать год назад. Смотрит на дом, особенно на окна спальни. Знает расположение тридцати пяти камер. Оставляет вишневые розы на пне, где играет Саша. Розы передаются Тае через ребенка — и никто об этом не знает. Заманивает жертв в лес, представляясь, вероятно, Львом Полянским. Знает анатомию: умеет вырубить человека нажатием на сонную артерию. Где-то в лесу спрятана лопата. Уходит через лес, избегая камер. И — появился, возможно, раньше, чем начал убивать. За год до первого трупа. Или за два. Или за три.

— И главное, — добавил Воронов, глядя на доску, — у проституток отсутствует инстинкт самосохранения.

— У них не отсутствует инстинкт, — возразила я. — У них другая картина мира. Они доверяют не инстинкту, а правилам своей профессии. «Клиент богатый — значит, безопасный». «Адрес — элитный поселок — значит, все под контролем». «Просят приехать ночью — значит, скрывается от жены, стандартная ситуация». Он бьет в их профессиональные шаблоны, и они не видят угрозы.