Онлайн книга «Фиалковое сердце Питбуля»
|
22. Эва Пять. Я чувствую как мерзко прилипает к коже пропитавшаяся потом ткань лифа. Чувствую едва уловимое и незаметное со стороны движение вниз, от которого тело пронзает холодом паника, и следом за ним боль. Пальцы Вовы впиваются в меня тисками – уже нет никакой поддержки, есть моя немая мольба и хрупкая надежда, что он меня все же удержит. «Вытянуть носок, вытянуть носок! Эва! Эва, вытяни носок! Вова!» Четыре. Я не дышу. Я застыла. Выдохнула последний глоток кислорода. Не знаю сколько он весит и весит ли хоть сколько-нибудь, чтобы его можно было считать достаточным, но сейчас любой потерянный микрограмм увеличивает мой шанс удержаться. Нет. Не увеличивает. Я чувствую, как медленно скольжу вниз в потных ладонях. Как бы Вова не силился, как бы не сжимал меня, я чувствую каждый микрон, каждую сотую миллиметра. Чувствую, как они вгрызаются в нервы, звуча внутри головы бряканьем упавших в тишине ножниц. Я неуклонно, микрорывками, сползаю все ниже и ниже, и уже не верю в обязательное совпадение цветов. Три. «Вова!!! Не трясись ты так!!! Вова!!! Я не хочу упасть!!! Мама!!!» Медленно гаснут софиты. Проклятая задумка постановщика, целью которой было добавить воздушности и иллюзии полета, может стать одной из причин моего падения. А я падаю. Медленно, но падаю. «Вова, тварь! Держи!!! Держи!!!» Отзвучали финальные ноты музыки. Смолкла последняя скрипка. Еще чуть-чуть и все закончится. Наконец-то закончится. Снова микрорывок вниз и леденящий душу ужас. «Вова, я тебя убью!» Втянуть до позвоночника живот. Искры из глаз от двух врезавшихся куда-то под ребра пальцев. Они, словно штыри арматуры, а я, пронзенная ими, боюсь поверить, что скольжение хоть немного, но замедлилось. Лучше так, чем упасть. Больно… Как же больно!!! Два. Еле слышный шелест опускающегося занавеса. Он ползет вниз слишком медленно. Мне кажется, что я соскальзываю быстрее. Все равно соскальзываю. Гаснет последний софит, погружая сцену в темноту. Я смаргиваю слезы и, наконец, могу не улыбаться, но все ещё не шевелюсь. Мне страшно, что малейшее мое движение закончится падением. Один. Взрыв аплодисментов, а у меня от недостатка кислорода взрываются лёгкие. Больно сделать вдох. Я хватаю воздух едва ли не урывками, натягивая на лицо улыбку и давя тошнотворный позыв от вида протянутой ладони Вовы. Она поблескивает в полумраке закулисья – даже торопливо вытертая, она все равно поблескивает, нагоняя панику в свете вновь разгорающихся софитов – и мне едва удается пересилить себя и свою брезгливость. Я вкладываю свою ладонь в его, мечтая не выходить на поклон, а сбежать в раздевалку и там в душ. Снова поднятый занавес. Аплодисменты. Пара шагов. Аплодисменты. Реверанс. Аплодисменты. И, наконец, занавес опускается до начала следующего сезона, а вся труппа выдыхает с облегчением. — Это надо отметить! — Обязательно! В клуб? — Да! На полную катушку! — Моя пушинка! Ты великолепна! — Родиииик! Гомон балетных сквозь пульсирующую боль под ребрами. Обойти Аниного Родика с корзиной цветов, на ходу выдирая шпильки из волос. Все, что сейчас хочется, – смыть с себя липкий пот Вовы и страх упасть, стереть их с кожи и сбежать подальше, спрятаться и забыть, как страшный сон. Иду по коридорам в сторону раздевалки, с каждым шагом ускоряясь на бег, наплевав на то, что быстрые движения пропарывают что-то внутри. В душ. В душ. В душ! На повороте сшибаю забытое уборщицей ведро. Оно с грохотом падает, переворачиваясь, а я, увернувшись от швабры, застываю от бархатного: |