Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 148 – Лана Муар

— Эва… Эва, мы приехали.

Осторожно бужу, жалея о том, что делаю это. Только увидев сонный взгляд и улыбку, внутри расплескивается что-то до одури опьяняющее и теплое. Оно не поддается описанию. Оно новое, непривычное, но приятное. Улыбаюсь, прикрытому ладонью зевку. Черт! Черт! Черт!!! Даже в такой момент она великолепна, и хочется повторить его снова. А потом ещё и ещё, и ещё.

До трепета долгий взгляд. Я тону в ее просыпающихся глазах, вижу как в них вспыхивает смущение от того, что моя ладонь все ещё лежит на колене. Убрать. Рычащее чудовище внутри требует вернуть руку обратно, но нет, нельзя. Что-то подсказывает, что стоит отвести взгляд первым, затем выйти из машины и достать сумки. Манька спит на ходу, трет осоловелые глаза.

— Пока, Мань.

— Угу.

Донести сумки до подъезда… Черт! Не хочу отдавать и прощаться, но и стоять истуканом глупо.

— Эва?

— Да?

— Спасибо за прекрасные выходные.

Вспыхивает. У меня внутри горит огнем. Ее смущение опаляет и меня. Черт! Отдать сумку. Сказать: «До свидания, Эвридика Васильевна». Свести к шутке, чтобы не сорваться, дойти до машины и обернуться на негромкое:

— Назар.

— Да?

— Я… я… – Эва заливается румянцем, кусает губы, отводит глаза.

Сделать три шага назад – больше нельзя, чувствую, что ее колотит. Вижу это по алеющим ушам и отчаянно пульсирующей венке на шее. Пальцы одной руки мнут ручки сумки, второй сжимают что-то. И стоит мне коснуться их взглядом, Эва выдыхает и протягивает ладонь, раскрывая ее и окончательно теряясь:

— Это… это тебе. Увидела и… Подумала…

Еле слышный шепот бьёт куда-то вглубь, вышибая воздух из лёгких. Небольшая баночка монпансье с машинкой на крышке, а я не знаю, не могу подобрать слов. Их нет. Они исчезли из моей головы, оставляя лишь банальное «спасибо». Произнести вслух. Коснуться баночки, поддерживая дрожащие пальцы Эвридики. Взять её, словно она сделана не из жести, а из тончайшего хрусталя.

— Спасибо, Эва.

Нет, не удержусь.

Целую раскрытую ладонь. Пожар. Мало! Мне мало этого поцелуя! Но дернувшаяся в моей руке ладошка – похлеще любого строгого ошейника.

— Я позвоню?

— Да.

— Спасибо, Эва. Поморгаешь, как дойдешь?

— Да.

Улыбка. Черт, я улыбаюсь в ответ, открываю дверь подъезда и до третьего этажа слушаю звук шагов. Потом отхожу к машине, поднимаю голову вверх. В окнах темно. Снова темно. Опять темно.

— Глок!

Даю команду, а сам не свожу глаз с все ещё темных окон. Убираю монпансье в карман, а протянутый ствол прикрываю футболкой, но услышав ультразвуковой визг, срываюсь в подъезд, на ходу досылая патрон.

УБЬЮ!!!

Нет, это не может быть правдой. Это какой-то сон. Оживший, просочившийся в реальность и ставший осязаемым, сон. Каждая буква, произнесенная его голосом – восторг, феерия, сладкое опьянение. Каждое прикосновение… Нет, так не бывает. Так просто не может быть! Мое тело, будто пронзенное тысячами иголочек, вспыхивает огнем и шепчет: «Ещё! Ещё! Ещё!» И поцелуй, как отдельный вид наказания. Наслаждением. После него скашивает ноги, скручивает низ живота, а мир перед глазами заволакивает молочной дымкой, сквозь которую под силам пробиться лишь карим глазам с медовыми колечками вокруг зрачка. Поцелуй. После него подняться на четвертый этаж – испытание с мыслью: «А что будет, если…» Глупая улыбка, ключи выпадают из руки на коврик перед дверями и слава богу, что на площадке не горит свет. Потому что одновременно стыдно за свои мысли и томительно сладко от того какие они.