Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 145 – Лана Муар

— Здоров, сосед! А Палыч где?

Обернувшись на прозвучавшее приветствие, я махнул рукой в сторону дома:

— День добрый. В доме. Позвать?

— Зять что ли? – вместо ответа спросил мужчина, вкатывая за забор тележку. Поставил ее на дорожке, ведущей к сараю, оценивающе осмотрел меня, вытер о штанину ладонь и протянул, представляясь. – Сергеич.

— Назар.

— Осматриваешься?

— Вроде того.

— Ну-ну, – хмыкнул под нос мужчина и вскинул ладонь в приветствии уже отцу Эвридики. – Здоров, Палыч. Я его в баню зову, а он, значится, мало того, что не идёт, так ещё жмот и тихушник?

— Чего!? – оторопел от такого «приветствия» Василий Павлович. – Охренел, Сергеич!? Где и что я тебе зажал? Тележку, которую сам ни разу не пользовал? Или дрель, которую ты вторую неделю несёшь и никак донести не можешь?

— Палыч, ты дурачка-то не включай. Свадьбу замылил и не позвал – черт с ней, мы не гордые. Но на пузырь-то хотя бы мог позвать? С зятем, – кивнул в мою сторону сосед, – по-людски познакомить?

— С кем!? – окончательно оешил Василий Павлович. – С каким ещё зятем, Сергеич!? Ты вчера после бани своей бормотухи перепил или белены с утра успел обожраться!?

— Чего это сразу бормотуха!? – вскинулся Сергеич, размахивая руками. – Как на той неделе пробовали, так самогон, а как зять рядом и «Крузак» за забором, так бормотуха сразу!? Давай ещё скажи, что теперь здороваться перестанешь! Заважничал, смотрю… Цаца!

— Кто цаца!? Я!? – скрипнув зубами, отец Эвридики попер на соседа локомотивом, подтянул рукава и, сжав кулаки, по-хозяйски оттеснил меня в сторону, – Назар, отойди-ка, чтоб не зацепило… Цацу он тут нашел…

— Это не мой «Крузак», – едва сдерживая улыбку, произнес я. – Василий Павлович, давайте все успокоимся и не будем делать поспешных выводов, – попытался тормознуть «тестя», и он бы остановился, если в воздух не выстрелило насмешливое:

— Да у него ещё и машины нет!? Не пришей кобыле хвост, да!? Зять – неча взять!? А гонору-то гонору… Тьфу!

— Ах ты… халявщик! – проревел отец Эвридики и больше не слушая мои просьбы остановиться и разобраться, не доводя ситуацию до абсурда – было бы в чем разбираться, – полез на соседа врукопашную.

А Сергеич, увидев, что «зять соседа» отводит в стороны кулаки «тестя», не давая его бить, разошелся не на шутку, то и дело подливая масла в огонь:

— Выпендрежник! Жлобина! Цаца! – летело в перерывах между попытками достать раздувающего ноздри отца Эвридики. – И тележка у тебя – говно! Даже навоз в ней возить стыдно!

— Что-о-о-!? Я тебе покажу говно!

— Глок!

При желании вырубить требующего расправы отца Эвридики и решившего выкопать себе могилу поглубже соседа можно было в пять секунд. Оба отказывались хоть что-то слушать и размахивали кулаками, как два не поделивших машинку ребенка в песочнице. Сыпали руганью, припоминая друг другу косяки, один другого глупее, и пытаясь достать «наглую морду» через меня. За ту минуту, которая потребовалась Глоку, чтобы выскочить из дома и сграбастать Василия Павловича, тот все же умудрился подсветить соседу глаз, вспомнить весь инструмент, который ему несут с прошлого года и даже обещанную, но видимо так и не принесенную бутылку бормотухи.

— Да чтобы я еще хоть раз у тебя что-нибудь попросил! – проорал Сергеич, трогая свежий бланш, после того как я вытурил его за забор и закрыл калитку. – Жлобина ты, Палыч!