Книга Принц ненависти, страница 7 – Джаггер Коул

Было время, когда мой утренний распорядок выглядел совсем иначе. Тогда я был другим человеком. Или, возможно, версия меня, которой я стал сегодня, всегда была настоящей, а человек, которого все называли «Золотым мальчиком» тогда, был маской, фасадом.

Блестящими доспехами, которые я носил, улыбаясь, пока мир лежал у моих ног.

Тогда я был неприкасаемым. Богом. Обаятельным во всех смыслах этого слова. Расчётливым и успешным в бизнесе. У меня было золотое прикосновение. Я дышал разрежённым воздухом тогда, когда я был «Оливер Принц: миллиардер, инвестиционный банкир и финансовый аналитик».

А не «Оливер Принц: Чудовище. Падший. Изуродованный зверь. Соучастник убийства».

Раньше, в те времена, мой утренний распорядок включал пробуждение гораздо раньше. Я спал в шёлковых пижамах, конечно. Не было ни минуты в моём дне, бодрствовал я или спал, когда я не был одет в лучшие наряды, которые можно купить за деньги.

Утопающий в тщеславии.

Я был молод, феноменально богат и наделён завидной генетикой.

Чёрт возьми, да, я был тщеславен.

Но когда этот фасад был сожжён дотла огнём, смертью и потерями, «Золотой мальчик» умер. Блестящие доспехи треснули и рассыпались, пока больше не могли сдерживать чудовищного зверя, который всегда был там: прятался, таился, ждал, чтобы поглотить меня.

Мой распорядок изменился.

Люсиль, моя экономка и повар, больше не раскладывает для меня по утрам костюмы-тройки за десять тысяч долларов. Она знает, что я их не надену. Хотя, почти два года спустя после того, как мой мир сгорел дотла, она так и не усвоила насчёт завтрака.

Я ворчу себе под нос, пробираясь через руины своей спальни к беспорядочной куче почти пустых бутылок из-под алкоголя на том, что когда-то было письменным столом.

По крайней мере, я так думаю.

Хмурясь, я поднимаю крышку чайника и выливаю в него четыре порции виски, затем наливаю чашку и делаю большой глоток.

Я медленно выдыхаю, когда виски начинает действовать. Оно притупляет остроту суровой реальности каждого утра. Опасную жестокость боли.

Отчасти от шрамов.

Отчасти от проклятия, которое разрушает меня изнутри.

Я наливаю вторую чашку чая, когда первая опустела, осушая её так же быстро. Когда и она опустела, я подхожу обратно к тумбочке и рывком открываю ящик.

Привычный к этому ритуалу, я зубами разрываю упаковку шприца. Я втыкаю его в резиновую мембрану маленького флакона, набирая двадцать миллилитров, прежде чем мой взгляд падает на предплечье. Я сжимаю кулак и жду, пока вены вздуются, затем вонзаю иглу.

И вот так я выкраиваю ещё один день. Я укрепляю клетку вокруг тьмы и чудовища внутри себя ещё на один день.

Я опускаюсь на пол, и рутина продолжается: отжимания, пока руки не готовы сломаться. Скручивания, пока пресс не закричит. Затем бой с тенью перед мешком, висящим в углу развалин моей некогда со вкусом оформленной спальни, пока сердце не готово выпрыгнуть из груди.

Только когда я весь в поту, и каждая мышца моего тела молит о пощаде от изнурительной тренировки, я наконец сдаюсь.

Я включаю горячий душ и подхожу к туалетному столику. Я избегаю своего отражения в треснувшем, разбитом зеркале над раковиной, когда тянусь за зубной щёткой.

На секунду моя рука замирает над бритвой, которой я пользовался каждый день, когда «Золотой мальчик» не мог выйти из дома даже с намёком на щетину на лице.