Книга Принц ненависти, страница 110 – Джаггер Коул

Он не остаётся на ночь. Но он укладывает меня в постель.

Он одевает меня в пижаму, смотрит, как я чищу зубы, а затем несёт меня в мою кровать.

На секунду мой пульс учащается, гадая, продолжится ли это. Присоединится ли он ко мне в постели, сорвёт пижаму, которую только что надел, и возьмёт остальное.

Грешно, как сильно я этого хочу.

Но этого не происходит. Оливер просто откидывает одеяло, укладывает меня в кровать и укрывает обратно. Он наклоняется надо мной, его глаза тёмно горят, когда он опускает губы к моим.

— Спокойной ночи, принцесса.

Затем он уходит, оставляя меня горящей и извивающейся под одеялом, пока я прокручиваю случившееся, пока сон наконец не забирает меня.

Затем я вижу во сне то же самое.

На следующий день я сижу за Страдивари в музыкальной комнате, рассеянно играя Шопена. Но мой разум так далёк от ноктюрна, который я играю, и это чистая мышечная память двигает мои пальцы по клавишам.

Я всё ещё думаю о прошлой ночи.

О нём.

Обо всём в нём.

Я чувствую, как сильно краснею, и внезапно перестаю играть. Одна моя рука поднимается, чтобы провести пальцем по губам. Я знаю, что это просто воображение, но клянусь, они всё ещё чувствуются распухшими от… активности прошлой ночи. И тупая боль в челюсти определённо реальна.

Моё лицо пылает, когда я прокручиваю фантазии, под которые заснула прошлой ночью. О том, как он наполнил мой рот своей спермой, а затем захотел большего.

Захотел всю меня.

Мои губы сжимаются, лицо краснеет так сильно, что пульсирует. Боже, как бы это вообще работало? Физически, как бы он вообще поместился?

Румянец на лице грозит сжечь меня заживо, когда я откидываюсь и делаю глубокий успокаивающий вдох.

Не только мысль о том, чтобы принять его физически, ошеломляет. Это принятие всего его — включая его тьму. Возможно, даже особенно его тьму. Потому что я люблю властный способ, которым он рычит мне в ухо и держит меня так, будто я принадлежу ему. Как он так легко проникает внутрь и извлекает грязные фантазии, о которых я даже не знала.

Ничто в этой ситуации не нормально. Он не нормален. Но и я теперь не нормальна. Возможно, поэтому всё это кажется таким неправильным, но в то же время таким восхитительно, греховно правильным.

— Тренируешься в игре Джона Кейджа, я вижу.

Я вздыхаю, резко оборачиваясь при звуке голоса Оливера. Он стоит в дверях — не в своих обычных джинсах и футболке, а в тёмном костюме-тройке на заказ, который выглядит на нём абсолютно потрясающе.

Мои брови хмурятся: — Тренируюсь в...? — До меня доходит, и я закатываю глаза.

Джон Кейдж, композитор-авангардист из сороковых-пятидесятых, однажды написал знаменитую пьесу под названием «4'33», которая буквально состоит из четырёх минут и тридцати трёх секунд тишины. Ноты, однако, полны всяких пометок и указаний о том, как именно играть эту тишину.

Я ухмыляюсь: — Да, упорно работаю. Первые шестнадцать тактов — сущий ад.

Он смотрит на меня. Я сглатываю, плавясь под интенсивностью его взгляда.

— Можешь одеться и быть готовой через десять минут?

Я приподнимаю брови: — Я... да. Куда мы...

— Десять минут, Роза, — бормочет он. — Встретимся внизу в вестибюле.

Затем он исчезает.

Час спустя чёрный внедорожник останавливается у старых кованых ворот, не сильно отличающихся от тех, что у дома Оливера.