Книга Любовь 50+, страница 123 – Анна Корнова

И вот через неделю Бронислав Соболев переступил порог роскошной двухуровневой квартиры. Он потоптался в просторной прихожей, стряхивая налипший на ботинки снег, и вопросительно посмотрел на открывшую ему дверь Милу.

— А это твоя квартира? – Слава внимательно оценивал дизайнерскую отделку.

— Нет, я хранительница Любиных ключей, запасных. А она опаздывает, но скоро появится: в больнице задержали, и потом ещё в пробке застряла. Сейчас только звонила, извинялась.

— Богато живёт доктор, – протянул Слава.

— Это муж у доктора богато жил.

— Жил? А сейчас что, умер? – про мужа Люба не упоминала, и Слава никогда об этой части её жизни не задумывался.

— Выгнали из дома. За непосещаемость, – не стала вдаваться в подробности Мила. – А портрет-то принёс?

— Вот, – Слава указал на завёрнутый в плёнку предмет.

Слава торжественно снял целлофан. Мила растеряно посмотрела на небольшой портрет подруги.

— Там картина с тебя ростом была. А это что, фотография девять на двенадцать, с наивной надписью «На память»?

— Это авторская версия. Хотя, – Слава в очередной раз окинул взглядом гостиную, куда провела его Мила, – под такой фон можно и авторскую копию было написать.

— Думал, что Люба неплатёжноспособная, а задаром холст расходовать не стал, – пренебрежительно бросила Мила.

— Людмила, не будем обсуждать вопросы живописи и права живописцев. А что с мужем Людмилы произошло? Она его действительно выгнала из дома?

— Это была шутка. Не будем обсуждать вопросы чужой личной жизни, – пожала плечами Мила.

Разговор не задался, Слава включил телевизор, Мила ушла на кухню варить кофе. Войдя в квартиру, Любовь Александровна застала непривычно молчаливую подругу и Славу, уставившегося на экран плазмы.

С приходом хозяйки обстановка изменилась. Люба усадила всех за стол, достала сыр, ветчину, какие-то баночки с закусками, принялась расспрашивать гостя о выставках о новых работах. Слава не узнавал Любу, он смотрел на нее как на чудо. Она совершенно не походила ни на холодно-отстранённую красавицу, встреченную им в Луконино, ни на застрявшую в памяти устало-равнодушную женщину, пришедшую осенью на выставку. Она светилась счастьем.

— Любочка, я тебе просто портрет принёс, а картину теперь по-другому напишу. Ты не женщина-зима, ты весна!

После ухода Славы Мила печально произнесла:

— Теперь видно, что жмот и потаскун, но красив! Давай ещё кофейку попьём. Ты к своему Мирону не очень торопишься?

— Не очень. Мирон сегодня дедушка: после работы поедет к сыну помогать детскую кроватку и пеленальный столик собрать. Завтра его невестка из роддома вернётся. Давай посидим. Что-то замоталась я сегодня.

— Но по тебе не скажешь, что замоталась. Слава правильно подметил: ты действительно расцвела – женщина-весна.

— Мил, просто меня счастье с головой накрыло. Я думала после пятидесяти уже ждать нечего. Все хорошее закончилось, и меня жизнь наказала. Только не могла понять за что. А Горохов мне сказал, что нас не наказывают, а испытывают.

— Чем испытывают?

— Тем, сможем ли себя сохранить. Чтобы не обозлиться на весь мир, всех мужиков разом не проклясть, местью не жить, но и не глотать любую грязь, не подставлять любую щеку. Надо вытаскивать себя из навоза, в который превратилась жизнь. Потому что потом непременно придет кто-то, кто тебе действительно нужен.

— А я всегда тебе говорила, что любовь не знает цифр в паспорте. А ты: «Мне только осталось ждать внуков и климакса».

— Это не я, это Михаил мне объявил. А я чуть было не поверила. А теперь знаю, что кроме внуков и климакса в жизни ещё много чего есть. И любовь, настоящая любовь, тоже есть. Это в молодости гормональные импульсы нас ведут, а сейчас чётко понимаем, что для нас важно. И удивительно: чувства глубже и эмоции ярче. Это не пенящееся шампанское, как в юности, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.