Книга Беспринципная, страница 20 – Юлия Резник

Глядя на сосредоточенный профиль Армана Вахтанговича, я чувствую, как снова начинает подниматься во мне это болезненное, унизительное желание. Он сильный. Он взрослый. Он влиятельный и обеспеченный. Он может решить любые мои проблемы одним своим появлением. И если мне придется отдать за это самое дорогое, что у меня есть — себя, свое тело, свою молодость, свои чувства, мне не жалко. Кажется, для таких, как я, просто не предусмотрено других способов ощутить чьё-то тепло и заботу. Мне неведомо, каково это — быть любимой просто так — без условий и сделок.

Молча соскальзываю рукой по его бедру…

Арман Вахтангович комментирует происходящее злобной чередой ругательств. Отбрасывает мою руку, как какой-то мусор. Мои щеки вспыхивают. То ли от стыда, то ли от гнева. Я подношу ладонь к груди и укачиваю, словно этим стремясь утешить.

— Опять ты за свое? Совсем уже стыд потеряла? — его голос полон раздражения, презрения и… страха? Я сглатываю, впиваясь взглядом в его гордый профиль. Так и есть. Он боится… Боится себя и своих реакций.

— А ты? Ты что творишь? — шепчу я, чувствуя, как голос дрожит. — Зачем ты здесь? Зачем приехал?

Да, я помню. Он что-то говорил про тетю Ануш. Но, господи, как же хочется думать, что он и сам обо мне волновался.

— Приехал помочь. Точка. Не придумывай себе ничего.

Я стискиваю зубы. Он молчит, внимательно следя за дорогой и сжимая руль так, что костяшки пальцев белеют. Мне враз становится нечем дышать. Воздух в машине сгущается, превратившись в липкий, вязкий сироп.

— Высади меня, — прошу глухо, стараясь подавить унижение и злость.

Арман Вахтангович не отвечает. Вцепившись в руль, он молчит так долго, что я, слетая с катушек, начинаю с остервенением дергать дверь, требуя меня немедленно выпустить. Машина резко тормозит, съезжая на обочину. Сердце бьётся где-то в горле, дыхание сбивается. Тяжело дыша, я наблюдаю за тем, как Гаспарян, успокаиваясь, поглаживает кожаную оплетку руля и медленно-медленно ко мне поворачивается. Смотрит тяжело исподлобья, буквально буравя меня своими потемневшими от ненависти глазами.

— Что? — оскаливается он. — Так зудит?

Я порываюсь что-то ответить этому бешеному, но меня никто не слушает, впиваясь в рот злым, отчаянным поцелуем. Дёргаюсь от неожиданности — это больно. Но тут же расслабляюсь, чувствуя, как весь мир сужается до одного этого грубого, жадного поцелуя. Это наказание какое-то, вот правда… Его губы болезненно придавливают мои, от чего я сначала пытаюсь увернуться, но потом неожиданно понимаю, что не хочу этого. Совсем не хочу. Наоборот. Зарываюсь пальцами в его густые кудрявые волосы, требуя большего. Даже если так… Пусть.

Арман Вахтангович рычит, притягивая меня ещё ближе, и этот животный рык глохнет где-то между нами. Стыд и боль куда-то исчезают, уступая место горячему, отчаянному желанию быть сейчас, в этот миг, единственной, желанной, важной… Моё сердце колотится так громко, что, кажется, он его точно слышит.

Гаспарян отрывается от меня, тяжело дыша, так же внезапно, как и набрасывается. Глаза у него потемневшие, почти чёрные, взгляд по-настоящему дикий. Он никогда так не смотрел ни на тетю Ануш, ни на Седку. Это, блин, эксклюзив. Чисто для меня безумие… Могу собой гордиться, наверное. Но расслабляться рано. Пришла пора дожимать.