Книга Обречен тобой, страница 79 – Юлия Резник

Натягиваю пуховик и плетусь через расчищенный солдатами двор к небольшой стоянке в тупике за казармой. Мир выходит из Ленд Крузера, чтобы открыть мне дверь. На нем красивая изумрудно-зеленая парка нараспашку. Наверное, он и на кладбище в ней был, а я не обратила внимания. Что еще прошло мимо моих глаз?

Прячу нос в вороте куртки, целиком сосредоточившись на Таруте. Он все так же энергичен, но углубившиеся заломы в углах губ выдают усталость. Жалея себя, я как-то совершенно забыла, что по моей вине и Мир переживает далеко на самый легкий период в жизни. Нормально ли это для человека, который утверждает, что любит? Такая моя любовь, выходит? Эгоистичная и потребительская? Я только беру, беру… А он? Как живет он? Чем? Кто его утешает? В ком он черпает силы? В Лене? Насколько Мир прав, говоря о том, что я люблю не его, а наше прошлое? Я же действительно ни черта о нем, настоящем, не знаю. Это правда, которая, впрочем, совсем не мешает моим чувствам крепнуть.

— Спасибо тебе за все.

— Ну хватит, я это тысячу раз слышал.

— И что? Ты, по правде, столько для меня сделал, а я… Я повела себя по отношению к тебе неблагодарно. Втянула в историю с изменой, в свои проблемы, – морщусь, как-то очень быстро устав перечислять. – В общем, я к тому, что тебе не стоит этого опасаться в будущем.

— На твоем месте я бы не зарекался.

Во-о-от! Значит, я была права. Миру я действительно в тягость. Он и трахнул меня из жалости – ничего больше за нашим сексом не стояло. Лишь жалость, да, приправленная изрядной долей ностальгии.

— А я, пожалуй, зарекусь, – усмехаюсь, очерчивая пальцами тоненькие дорожки, оставленные растаявшими снежинками. – Ты только будь счастлив, ладно?

Кажется, слышу, как почти в полной тишине салона скрипят его зубы. Что? Думает, я и тут давлю на жалость? Неудивительно. Он ведь тоже пока не понял, что я собой представляю по прошествии лет. А я не давлю, нет. Я просто многое переосмыслила. Смерть близкого вообще заставляет взглянуть под другим углом на давно вроде бы привычные вещи. Например, задуматься о том, что есть любовь. Настоящая любовь, а не то, что ею принято считать. Не показушная, не напускная…

— Прости меня, если что не так.

— Когда ты стала такой махровой манипуляторшей? – сощуривается Мир, стиснув челюсти.

— Думаешь, я тобой манипулирую? – невесело усмехаюсь.

— Так это выглядит.

— Нет, Мир. Ты, конечно, изменился, но не настолько, чтобы я поверила, будто это возможно. – Я выдерживаю его пристальный взгляд и отворачиваюсь, лишь когда он сам возвращает внимание на дорогу. – Ты рассказал Лене о нас?

Ситуация неприятная. Но нам надо разобраться с последствиями того, что случилось.

— Нет.

— И не рассказывай. Она не простит.

— А ты…

— Естественно, я тоже не буду! – в шоке от того, что он мог такое обо мне подумать, резко к нему оборачиваюсь.

— Я не об этом, – рычит Мир. – Что чувствуешь ты?

— Ничего, Мир. Отупение, наверное, наиболее подходящее слово. А еще я хочу тебе счастья. И не смотри на меня так, я правда очень хочу. Ты… мой родной человек. Это ничего не изменит.

— И как, интересно, ты это видишь?

— Я вижу нас отвратительно осознанными мамой и папой, – весело хмыкаю. – Которые сумели переступить через прошлое ради детей и принять выбор друг друга.