Книга Исключительно твой, страница 25 – Юлия Резник

— Так с кем я имею дело? — сощуриваюсь. И да, вопрос звучит, конечно, двусмысленно. Для нас с Афиной — так точно. С трудом гашу злость, которая становится лишь сильней от того, как безупречно, не в пример мне, она сама держится. С каким гребаным достоинством… Демонстративно скольжу по ней взглядом. Еще раз для себя отмечаю выбранный ей наряд. Я не знаю, как это сочетается, но мне пипец как за нее гордо, вместе с тем как ревниво. Я и на месте-то остаюсь лишь каким-то чудом, ведь на самом деле больше всего мне хочется заявить на нее права.

— Извините. — Склоняет голову. — Я думала, меня представили… — беглый взгляд на Коваленко.

— Мой косяк, — оскаливается тот, — Афина Алфеева, моя… — лицо Афины каменеет, — давняя знакомая и фэшн-директор…

Это все, что я успеваю услышать, прежде чем шум крови в ушах перекрывает собой все другие звуки. Пальцы конвульсивно сжимаются. Я буквально в шаге от того, чтобы заткнуть это коваленковское «моя» ему обратно в глотку. Но когда я уже привстаю, готовый на него броситься, на мое бедро ложится ее рука. И я остаюсь на месте. Потому что проснувшийся во мне зверь присмирел, тычась в эту маленькую ручку оскалившейся мордой.

Афина

Ничего нереальнее этих переговоров в моей жизни еще не происходило. Даже та встреча с фотографом, после которой меня, шестнадцатилетнюю выпускницу интерната, пригласили на работу в Париж, и я попала из смрадной абсолютно бесперспективной нищеты, да, тоже в бедность (начинающие модели жили в тесных коморках по пять человек на какие-то двести евро в неделю), но в бедность модную, в софитах и перспективах… Так вот даже тогда у меня не возникало сомнений, что это происходит со мною на самом деле. Потому что мне самонадеянно казалось, будто я это заслужила. Потому что иначе просто не могло быть. Потому что я какая-то совершенно особенная. Потому что мне уготована отдельная, не такая, как у других интернатских девчонок, красивая жизнь, которая обязательно ждет меня впереди, лишь прояви терпение. Наверное, шестнадцатилетней я была гораздо более самоуверенной и дерзкой, чем теперь. Или та ситуация в принципе несравнима с этой. В любом случае прямо сейчас я не могу отделаться от ощущения абсолютной нереальности происходящего. Ведь если мыслить логично, какие у меня были шансы познакомиться с таким мужиком, как Марат, в забытом богом детском лагере? Какие шансы, что сидящий передо мной мужик в шикарном костюме ручной работы, искушенный, наверняка избалованный и деньгами, и бабами, и тот обходительный, влюбленный по уши мальчик в кепке и рваных шортах — один человек? А какие шансы встретить этого персонажа дважды?

Да не было этих шансов! Не бы-ло!

Напоминаю себе о пользе дыхательных упражнений. Напряжение в затылке чуть ослабевает, жаль поздно. У меня жутко разболелась голова. Машинально касаюсь гудящих висков пальцами. Поднимаю ресницы и наталкиваюсь на пристальный взгляд Марата. Вязну в нем, как бабочка в густой древесной смоле. Мне все трудней концентрироваться на разговоре, хотя это дело принципа — доказать ему, что я в первую очередь — профессионал. И как-то умудриться не столкнуть их с Коваленко лбами, потому как… А хрен его знает, почему. Жизнь меня не готовила к тому, что мой Марат, тот мой Марат по весу ничуть не меньше Владимира. А этого Марата я совершенно не знаю. Я даже до конца не понимаю, что его привело в мой лагерь. Знал ли он, кто я? Верить в это не хочется, ведь тогда придется поверить и в то, что все произошедшее между нами — обман, а я — последняя дура. Мои щеки начинают гореть, как после пощечины. У Коваленко в очередной раз звонит телефон.