Книга Знак леопарда, страница 74 – Татьяна Степанова

Сколько прошло времени, они не знали. Александр перевернулся на спину, поднял с пола портсигар и закурил папиросу. Зоя села спиной к нему, обняв руками колени. Красовский видел выступающие на ее хрупкой спине лопатки.

— Вот и все, — прошептала Зоя. — Мало и много.

— Ты этого хотела?

— Не знаю.

Красовский поцеловал ее руку, рывком поднялся, собрал с пола одежду и вышел в соседнюю комнату. Зоя через несколько минут пришла в гостиную, взяла с кресла соболью накидку.

— Итак, ты передашь своему другу, чтобы он… навестил Гриппу? — Зоя смотрела на Красовского в упор. Он отвел глаза.

— Я не понял, а как же Гагарин? Он ей надоел?

— Она порвала с ним. Сейчас они почти враги.

— Но он бывает у нее!

— Ну и что? Они давно не близки, с тех пор как князь затеял эту женитьбу на старой обезьяне Фермор. Последнее их свидание окончилось скандалом.

— Зоя, Гагарин был у нее седьмого октября, не можешь вспомнить?

— Еще бы! Я приехала к ней утром, у нее начинался сеанс. И Гагарин сбежал после обеда. Он ненавидит эти сеансы, считает, что она ломает комедию. Но Агриппина — ясновидящая! Я буду утверждать это даже на Страшном суде! Вечером седьмого у нее был очень сильный припадок, я находилась все время рядом, она дико кричала — на нее снизошел дух!

— Значит, Гагарина не было?

— Явился к полуночи, какой-то взбудораженный. Закатил дикую сцену, кричал, что она, ведьма, осточертела ему. Я все слышала. Такого Агриппина не прощает. Так что можешь не волноваться за Гагарина, она уже с ним сквиталась.

— Как сквиталась?

Зоя усмехнулась и пошла в переднюю. Кутаясь в меха, она глядела в большое зеркало, собрала распустившиеся волосы и заколола их шпилькой.

— Мужчины драматизируют жизнь и слишком серьезно относятся к ее дарам, например к любви, к дружбе, — сказала она вдруг. — Это касается тебя, мой мальчик, в особенной степени. Да и Гагарин — не исключение. Не надо меня провожать. Я знаю дорогу!

Хлопнула дверь. Красовский пожал плечами.

Под костяную корочку черепа вошла раскаленная иголка. Кончик ее излучал багровый свет. Свет уплотнялся, превращался в огонь, рос, распухал, точно на дрожжах. Огненный шар заполнял мозг, давил на хрупкую костяную оболочку, сжигая дотла обрывки мыслей и памяти. Единственная мыслишка барахталась в синей жилке у виска: «Скорей бы все это кончилось!»

Саблин пошевелился и застонал. Комок боли в мозгу взорвался, ослепив на мгновение. Из глаз брызнули искры. Что-то прохладное коснулось лба. Боль заворочалась, точно скользкий гад в берлоге, глухо ворча, нехотя уступая. Его помутневшие глаза раскрылись.

Высокий потолок с лепным орнаментом — белое небо над головой. Ниже — синие обои, портрет Николая I в темной раме, золоченый канделябр, медвежья шкура, рядом на столике — фаянсовый кувшин, таз и окровавленная вата. Дальше — розовый туман.

Из тумана возникла рука: сильные длинные пальцы сняли подсохший компресс со лба, положили свежий, прохладный, прогоняющий боль. Саблин потянулся за этой рукой, спасающей, целящей. Из тумана приблизилось лицо: светлые короткие волосы, темные брови, серые внимательные глаза. «Какой красивый!.. И я его знаю!» — эта мысль наполнила все его существо бесконечной радостью.

— Вам лучше? — спросил некто из тумана. — Вы слышите меня?