Книга Агония, страница 34 – Оксана Сергеева

— Упился и ко мне? — благоразумно отошла от него подальше, жалея о своем поступке: все-таки не нужно было его впускать, черт знает, что ему взбредет в голову в таком состоянии.

— А куда еще? Спьяну смерть как любви хочется. Выходи, а? — схватил ее за талию.

— Куда? Как на карусели покататься зовешь! — воскликнула, вырвавшись, но Вадим с поразительной резвостью для пьяного человека снова поймал ее на ходу и легко закинул на плечо.

— Будет так же весело. А то мамка сегодня сказала: «Сынок, тебе пора подумать о женитьбе».

— И ты подумал.

— Весь вечер с Данилкой думали.

— Угу, всех баб перебрали, решали коллективно, на ком Шамраю жениться. Поставь меня на место!

— Не всех, — серьезно заверил он, а Чарушина не знала, то ли плакать ей, то ли смеяться.

— Сейчас точно не время для таких разговоров, Вадим. Пожалуйста, езжай домой.

— Не вопрос. Поехали. — Развернулся вместе с ней к двери.

— Стой! Вадя!

— Сейчас ей не время. А когда? Давай другое выберем. Я позову. Ты придешь?

— Нет.

— Почему?

— Странный вопрос.

— Ничего не вижу странного. Почему?

— Руки, блин! — прикрикнула, потому что он нагло держал ее за зад, но на самом деле злилась от другого. Потому что ответить толком ничего не могла. Не врать же, что из-за Владика не хочет с ним встречаться. Даже ради того, чтобы Шамрая отшить, больше не могла себя с Рейманом связывать.

Вадька засмеялся и, скользнув ладонями вниз по бедрам, ухватил ее под коленями.

— Вадя! Я упаду! — качнувшись вперед, запищала и обхватила его спину.

— Спокойно, Киса. Ты же со мной. Ты не можешь упасть.

— Это ты так на руках меня носишь? Ты это имел в виду?

— Ладуля так точно не сможет.

— Конечно, у него пиджачок помнется. Вадь, голова кружится… — тяжело выдохнула.

Шамрай позволил ей сползти вниз по своему телу, но не отпустил.

— Он тебя не стоит.

— А ты стоишь? — пыталась выровнять дыхание.

— Я? Нет, наверное, — мрачновато улыбнулся. — Талантами никакими не обладаю. Говорить красиво, как Ладуля, не умею. Будущего у меня сногсшибательного нет, я все похерил. И не потому, что безнадежный, а потому что именно сейчас меня все устраивает. Живу и радуюсь. Только зайка твой мне немножко нервы портит… рассказывает, как ты ему в любви признаешься… но это ничего, зайки долго не живут.

— Что рассказывает? — От услышанного даже забыла сопротивляться. Вадим понес ее в гостиную, и она крепче ухватилась за его плечи, чтобы не упасть.

— Зайка твой. Посвятил сегодня меня в некоторые подробности вашей личной жизни. Про страстные ночи и признания.

— Какие признания? — Внутри все неприятно вздрогнуло, отдалось тошнотой. Один бог знает, что Владик ему понарассказывал. Как гадко и мерзко с его стороны, но совсем не удивительно. Снова нахлынуло ощущение, что ее в грязи вываляли, как после ужина с его мамочкой.

— Вот и я думаю какие. Неделю у тебя по полночи пасусь и ни разу его не то что не видел, а даже по телефону не слышал, — засмеялся Шамрай, проходя в комнату и не спуская Чарушину с рук. — Респект Владику. Какой он у нас уверенный в себе и терпеливый. Не переживает, не волнуется. Не, я так не могу. Я скотина скандальная, со мной тихо и красиво не получится. По периметру бы все зачистил, чтобы никто к тебе не подошел, даже смотреть не смел. Друг, брат, сват, мне похрен. И своим друзьям бы тебя подвозить не позволял. Ладуле респект, я бы точно не смог в офисе бумажки перебирать, пока ты в ресторане с кем-то рассиживаешься. Поубивал бы всех нахрен. Не-не, я так не умею, всех послал бы, имел после этого проблемы, да и плевать… потом разгребал эти проблемы, но приехал. И никого бы к тебе не подпускал. Ни друга, ни брата… никого! Понимаешь? — На ней кофта задралась вверх вместе с майкой, и Вадим держал ее за голую спину. Выдержка и так хромала на обе ноги, а после разговора с Рейманом, кажется, совсем не осталось сил терпеть бесконечные спазмы ревности, смешанные с диким желанием. — Киса, ну невозможно же уже… — Повалил Регину на диван, обхватил руками ее голову и надолго прижался к горячему рту, скусывая и сцеловывая возмущение. Оторвался, чтобы вздохнуть, когда перестал чувствовать протест. — Не могу я больше…