Книга Запретная. Моя, страница 73 – Элла Савицкая

Боюсь. Я так сильно боюсь остаться без него.

И этот страх только сильнее день изо дня. Не исчезает, не становится меньше, а наоборот – растет.

Как неизлечимая болезнь отравляет мое существование.

— Не за что, – поднимаю на него лицо. Мороз щиплет мокрые щеки. – тебя не за что прощать, Руслан.

Он смотрит на меня так, будто я ошибаюсь. Будто есть. В любимых глазах столько вины, что я утопаю в ней и не выдерживаю. Отрываю взгляд и просто обнимаю его.

Минуту, две.

Мы стоим в обнимку, игнорируя усиливающуюся метель.

— Иди домой, Даш, – произносит Руслан, – холодно.

Я не хочу. Но надо. У Руслана мокрая обувь.

— А ты? – заглядываю ему в глаза.

— И я домой.

— Завтра увидимся?

— Да, – ведет пальцем по моей щеке, заставляя как котенка льнуть к нему еще сильнее.

Руслан целует меня, и уходит. А я еще несколько минут стою на месте, смотря ему в спину. На уверенную, четкую походку, широкий шаг.

Закусив до крови губу, разворачиваюсь и возвращаюсь домой.

Жизнь та еще сука!

Ощущение, будто меня сожрали изнутри и оставили одну оболочку.

Если бы тот склад оказался складом Дашкиного бати… это был бы полный пиздец.

Дно, о которое я ударился бы и уже не всплыл.

И так чуть не сказал ей что к чему. Смотреть ей в глаза и врать – испытание хуже нет.

Чувствую себя последней мразью.

Мразью, которая не достойна ее, а отпустить не может.

Потому что Даша единственное, ради кого я вообще просыпаюсь по утрам.

Она – маяк, на который я плыву в своей беспроглядной тьме. И если его отключить, я пропаду. Исчезну. Утону.

Остается надеяться, что дядя Паша не нароет ничего на тех, кто сегодня вынес склад. Потому что это будет конец.

Не знаю, какие планы у жизни были на меня в момент моего рождения. Иногда кажется, что кто—то на мне хорошенько отыгрался. Потому что едва мне только удаётся сделать хотя бы небольшой шаг вперед, как меня оттаскивают назад. И не просто оттаскивают, а швыряют о землю с такой силой, что из глаз искры летят.

Вот и сейчас происходит тоже самое.

Я только посмел позволить себе мысль, что распетлял этим делом с Тихим, как кто—то там сверху или снизу надо мной откровенно поржал.

В полном раздрае захожу домой, снимаю кроссовки, куртку и уже собираюсь отправиться к себе, как слышу приглушенный стон.

Мама, понимаю сразу.

— Мам, – зову ее, разворачиваясь к родительской спальне.

Вместо ответа раздается еще один болезненный полустон, полувсхлип.

Тревога хлёстко ударяет по венам.

— Мама! – срываюсь быстрее.

Влетаю в комнату – и сердце пропускает удар.

Мама лежит на кровати, свернувшись в тугой болезненный клубок. Руки судорожно прижаты к животу, лицо пепельного цвета, губы побелели. Она еле слышно стонет, как будто более громкий звук может разорвать её на части.

Меня невидимой силой швыряет к ней.

— Мама, что? Живот? – падаю перед кроватью на колени.

— Да, – отвечает, поморщившись, – не могу, Руслан. Больно.

От того, как она вся сжимается, меня охватывает паника.

Рывком встаю с кровати и вызываю скорую. От напряжения передвигаюсь как робот.

Стараюсь выключить эмоции, потому что ни к чему хорошему они не приведут, но только хрен что получается.

Пока едет машина едет, возвращаюсь к маме.

— Мам, ты как? – стараюсь звучать спокойно, потому что последнее что ей нужно – моя паника.