Книга На червленом поле, страница 93 – Мария Воробьи

— В тот день на ложе болезни умер архитектор Джотто ди Бондоне. В тот день на конкурсе по обновлению дверей флорентийского баптистерия неизвестный никому Лоренцо Гиберти превзошел именитого мастера Филиппо Брунеллески. В тот день на винограднике под Римом была найдена статуя Лаокоона и его сыновей. В тот день изменился состав почвы и состав воздуха – изменился незаметно, но необратимо. Именно поэтому тот, кто пришел к вам ночью, смел прийти – а утром уже не смог выдержать такого ночного своего греха. Мир слишком изменился за один день. Поэтому вы, будучи бесплодной утром, как старая олива, в ту ночь понесли ребенка. Поэтому вы, будучи бессильной вечером, утром силу обрели. Время такое настало.

— Как же изменился мир? – спросила его я.

— Все очень просто, – ответил мой гость. – Началось Возрождение.

На беду свою, на слезы жены своей, на сиротство детей своих Джоффре де Борха отправился в Мессину.

Город Мессина, стоящий на трех колоннах, одна из которых обвалилась, вторая потрескалась, а третья была целая, был поглощен морем. Задрожала Мессина, задвигалась. Поднялась высокая волна, обрушилась на город.

Большую жатву, кровавую жатву собрало море. Многие сгинули в пучине. Многих недосчитались.

Но Джоффре море не унесло. Джоффре море оставило. Каменные своды дворца обрушились на него, и выгнули ему грудь, и выпустили ему кровь.

Его нашли и привезли к жене, в Скуиллаче. Долго смотрела на него Мария, а потом спросила:

— Вот что бывает, когда люди разбиваются? Как хрупки люди. Люди хрупки, как стекло.

Все подивились ее спокойствию. Летели встревоженные письма – письма, полные горя. На похороны брата примчался только Сезар, поддерживал вдову за локоть. Но вдова словно не нуждалась в утешении.

— Всем бы быть в горе такими твердыми, как вам, благородная донна, – сказал ей деверь – Сезар.

— Я его любила, – сказала Мария, качая на руках крошечного Франческо, пока ее дочери тихо и настороженно сидели в углу детской. – Я его любила. Не думай, что я его не любила. Я его любила, но люди хрупки: они разбиваются, как стеклянные вазы. Люди не сильно прочнее стекла.

Сезар построил рожицы младенцу, погладил трех девочек по головам и понесся дальше: быть орудием отцовской воли. А скорбь по брату осталась сидеть у него на плечах.

Мария велела закупать ковры. Весь замок она заполнила коврами. Когда дочери выходили на улицу, она велела расстилать ковры перед ними и запрещала ступать по голой земле или камню. Она стала бояться скатиться ночью с кровати и упасть, поэтому спала на полу, обложившись подушками, и дочерей клала рядом с собой. Все столы она укрывала тремя слоями скатертей, даже столы в студиоло, предназначенные для написания писем. Она оборачивала тканью ножки стульев.

Но белокожие ее дочери бились бог знает обо что: разноцветные синяки расцветали на их ногах и руках. Тогда она велела надевать им как можно больше одежды, по три пары перчаток, по три слоя чулок, по три камизы^[29]. Бедные девочки соловели и прели от жары, а мать лишь приговаривала:

— Люди не прочнее стекла. Люди сделаны из материала, подобного стеклу. Люди подобны стеклу. Люди сделаны из стекла. Если вы будете недостаточно внимательны, вы можете разбиться, как ваш бедный отец. Что-то смахнет вас с полки – и вы разобьетесь, разлетитесь на тысячи мелких осколков. Я не допущу такой судьбы, стеклянные мои дочери.