Книга На червленом поле, страница 34 – Мария Воробьи

— Я подумаю.

Хуан еще раз покачал младенца туда-сюда, потом аккуратно положил в колыбельку и отбыл прочь по делам.

Можно было назвать дочь Франческой. Не об этом ли когда-то говорил Педро Луиджи? Мария Энрикес откинулась на подушки. Что-то в ней протестовало против этого, какая-то злость, на Педро Луиджи, на Хуана, на всех де Борха. Но особенно – на Педро Луиджи. Зачем он ее оставил? Неужели все знания мира стоят того, чтобы ее, живую, оставить?

Со злости сказала: будет Изабелла.

Ну, Изабелла так Изабелла. Так и окрестили.

Золотой браслет на руке Мадонны так и сверкал, так и жег глаза молодой матери, когда она в первый раз после родов вошла в храм, когда она причащалась и слушала проповедь.

Мария Энрикес думала, что за недели своего ожидания совсем одичает, но оказалось, что возвращаться легко и привычно. Так же по привычке она поговорила с кастеляном и глубоко вникла в дела герцогства – она вела их вместо мужа всегда, когда он отсутствовал, а отсутствовал он часто. Жизнь потекла своим чередом, и казалось даже, что та черная тьма, проворачивающаяся в животе от предательства Хуана, стала поменьше.

Время шло, и однажды, выходя с мессы – малышке Изабелле было уже полгода, – Мария Энрикес поежилась от холодных порывов зимнего ветра.

«У меня же был такой же браслет, с тремя резными листьями и ягодой ежевики, – неожиданно подумала она, вернувшись с улицы, зябко кутаясь в пелерину. – Мне подарила его бабушка, свекровь королевы, в день, когда состоялась наша помолвка с Педро Луиджи. Вот ровно такой же. Может, она заказала два? Наверняка: ведь бабушка была богобоязненной женщиной. И все-таки странно: если бы она жертвовала браслет, то, наверно, Мадонне города Толедо, а не нашей, Гандийской, ведь она оттуда была родом. Бабушка не любила делать добрых дел, плоды которых потом никогда не видела. Да, странно: бабушка не преподнесла бы такой простой браслет в главный храм крупного города… Мне – одной из восьми ее внучек – такое бы годилось, но Мадонна единственная…»

Движимая такими мыслями, она отправилась в свой кабинет и там открыла резную деревянную шкатулку с изображением Венеры – подарок свекра к свадьбе, – чтобы пересчитать все свои украшения.

Браслета не было.

Мария Энрикес осмотрела еще раз, но его точно не было. Она даже хотела позвать слуг – пусть соберут, пусть устроят допрос, пусть секут плетьми посреди герцогского двора! Но тут мысль – страшная мысль – закралась ей в голову, и она, потрясенная, застыла. Но чем она дольше думала об этом, тем яснее понимала, что не ошиблась. Венера – томная, голая Венера, играющая с купидоном и зеркалом, – казалось, издевательски подмигивает ей. Мария Энрикес с такой силой захлопнула крышку шкатулки, что по изображению Венеры прошла трещина, и улыбка ее из издевательской словно стала горькой.

Тогда Мария Энрикес опустилась в кресло и так сидела почти до ночи.

Слуги заглядывали к ней, но, видя ее лицо, поскорее уходили из комнаты: любые зависимые люди хорошо читают лица тех, от кого они зависят. Наконец, удивленный тем хаосом, который сотворило с хозяйством и замком краткое отсутствие жены, в ее кабинет заглянул сам Хуан.

Он хотел сказать, что поварам не поступило распоряжение по поводу обеда, что к крыльцу подана коляска, но никто никуда не едет, что кормилица Изабеллы просит ее отпустить к больной матери на завтра и послезавтра, а для этого надо было найти замену, и вот женщины собрались, а их никто не отсмотрел.