Книга Выше неба не будешь, страница 63 – Станислав Федотов

В борьбе с ними главной силой, разумеется, были японские войска, оснащённые пулемётами и полевой артиллерией, – белые же, вот как сотня Саяпина, считались вспомогательными. Хотя они иногда свирепствовали хуже оккупантов. Саяпин беспредела не допускал, баб и детишек жалел, с мужской частью мятежного населения разбирался по справедливости. Из-за этого бывали стычки с начальством, ему вменяли в вину мягкотелость и даже потворство повстанцам, грозили отстранением от командования сотней, но карать не решались: всё-таки командиром он был отменным.

Домой Иван заявлялся всегда неожиданно, как правило, вечером – зверски усталый, исхудавший, грязный, в пропотевшей одежде. Заходил во двор, ведя Воронка в поводу, ставил его в завòдне к кормушке с овсом и сеном и шёл в дом, тяжело ступая, похлёстывая нагайкой по сапогу. Распахнув дверь, вырастал на пороге и говорил всегда одно и то же:

— Здорово живёте!

Так было и на этот раз.

— Тятя! Тятя!

Кузя и Федя, и даже четырёхлетняя Маня бросились к отцу, облепили его; Настя с годовалой Оленькой стояла у печи, улыбалась, а по щекам текли слёзы.

— Ну, чё ты, чё? – обнял жену Иван. – Живой же, непораненый. А ты кажную встречу слёзы льёшь.

— Это с радости, что с войны вернулся. Кто-то ведь и не возвращается…

Иван помрачнел. Что правда, то правда: раз от разу сотня не досчитывалась казаков, а пополнение брать неоткуда. Вот и последний долгий рейд под Желтоярово, где состоялся жестокий бой с большим отрядом партизан, стоил жизни пяти казакам. Партизаны отступили, но он понимал, что победа эта временная. У него было предчувствие, что скоро закончится его боевая жизнь, и не знал, радоваться этому или печалиться. Склонялся к тому, чтобы радоваться: устал скакать, стрелять и шашкой размахивать – ладно бы иноземному врагу жизнь укорачивать, а то ведь своему брату амурскому, казаку да крестьянину. Что он, твой брат, права не имеет свою жизнь по своему хотению устраивать? Ты ведь тоже не желаешь под кого-то подстраиваться, под тех же большевиков.

Обнял Иван и Елену с детьми, сидящими за ужином. Кати не было, она сказала, что опасается потерять жильё, и уехала с Валюшкой в Бочкарёво. Правда, и Елена и Настя решили, что там ей проще встречаться с мужем, который вообще стал редко заезжать в Благовещенск, проводя какую-то странную «связную» работу. Елена, зная об участии Ильи в подавлении гамовского выступления, подозревала, что он связывает партизанские отряды, но Настю и Катю в свои подозрения посвящать не стала. Ей хватало горестных размышлений об исчезновении Павла: как ушёл с Сяосуном на морозном рассвете, так и пропал. Однако сердце подсказывало: жив её любимый, рано или поздно вернётся.

Ночью, после ненасытных ласк, утомлённая Настя, положив голову на широкую грудь мужа, спросила вполголоса:

— Кузя тебе ничего не говорил?

— А должон был? – Иван, истосковавшийся по мягкому податливому, стремящемуся навстречу ласкам, телу жены, подумывал, не повторить ли всё, только что бывшее, и не уловил тревоги, проскользнувшей в её словах.

— Кузя хочет стать священником, – сказала Настя.

— Что?! Священником?!

Иван так резко приподнялся, что Настя упала поперёк его тела и смотрела на него испуганно снизу вверх. Свет ночника застрял в его рыжей бороде, как бы освещая её изнутри.