Книга Выше неба не будешь, страница 132 – Станислав Федотов

А что было говорить? Смерть парнишки сработала как спусковой крючок: на оставшихся чоновцев и работников исполкома обрушилась ненависть людей, обобранных накануне до последнего мешка зерна и картошки. Никто не стрелял – только били. Чем попало и по чему попало. Били прикладами ружей, дубинами, тыкали вилами, кто-то был с шашкой – рубил шашкой. За несколько минут от людей остались бесформенные кровавые кучи.

Илья рвался из цепких рук сыновей Прохора, пытался кричать – горло перехватило, а Прохор, не оглядываясь, говорил:

— Ты смотри, Илька, смотри, до чего вы народ довели. Сам смотри и власти своей бесовской покажешь. Лично отвезёшь, сукин ты сын!

Ещё не отошедшие от кровавого морока гильчинцы по приказу Трофимова сложили останки убитых в розвальни, подвели к саням Илью, потерявшего, казалось, остатки сил, только вдруг он развернулся, вырвал из рук стоявшего рядом мужика вилы и большими скачками, невероятными при его небольшом росте, устремился к крыльцу, на котором по-прежнему стоял Прохор с ружьём.

Илья успел бросить в него вилы, но Трофимов небрежным движением ствола отбил их в сторону и, не целясь, спустил курок. Пуля, видимо назначенная на крупного зверя – медведя или кабана, в упор ударила Илью в лицо, мгновенно превратив его в страшную уродливую маску, остановила человека в последнем прыжке – какую-то крохотную долю секунды он постоял на одной ноге с вознесённой движением другой и рухнул вперёд, ударившись головой о плахи ступеней, окрасив их кровью с кусками костей.

— Тьфу! – сплюнул Прохор. – Такое крыльцо испоганил – таперича не отмоешь. И куды рвался՛? На небо, что ль, захотел попасть, за подвиг свой никчемушный? Так ить, верно косыги кажут: сколь ни прыгай, ни тянись, а выше неба не будешь. Ну, и чё смотрите? – обратился он к односельчанам, в оцепенении взиравшим на произошедшее. – Коли замахнулись – бить надобно, бить смертно и до конца, инако нас всех побьют. Власть большевицкая никого не пожалеет. Разошлём вестников по волостям, поднимем народ – с народом краснопузые не справятся. Айдате к правлению волостному, возьмём остатних тёпленькими, чтобы нас не опередили.

Сельчане повалили за ворота, кто-то брал под уздцы лошадь из обоза и уводил, видимо, со «своим» налогом. Двор быстро опустел, остались лишь два паренька, замёрзшие в козлиных шубейках, – два человека с остекленевшими, похожими на мёртвые, глазами. Это были ученики областного художественно-промышленного училища: один местный, Гаврилка Аистов, второй благовещенский, Федя Саяпин. У них была практика с заданием «Зимний пейзаж Приамурья», и Гаврилка позвал другана Федю в Гильчин, к родителям – порисовать и подкормиться.

Во двор Трофимова их привело простое любопытство: заметили в окно, что народ спешит по улице в одну сторону, да не просто спешит, а размахивает чем попало, и присоединились – посмотреть. Вот и посмотрели.

Убийство паренька-чоновца стало для них ледяным душем. Гаврилку стошнило, Федя оказался покрепче, но и у него всё поплыло перед глазами, когда началась бойня. Он рванулся было уйти, но Гаврилка вцепился в шубейку, зашептал горячо:

— Нельзя, Федя, нельзя! Мы же комсомольцы! Заметят, что уходим, и кто-нибудь об этом вспомнит. Терпи!

Терпели, старались не смотреть, но не стоять же с закрытыми глазами – всё увидели, всё запомнили – всё в памяти зарисовали!

Они брели по улице, загребая пимами снег, не обращая внимания на суету во дворах. Где-то стреляли, кричали страшными голосами, плакали женщины и дети, чей-то двор занялся огнём…

— Чё ж таперича будет? – спросил Гаврилка.

— Восстание будет, – равнодушно ответил Федя. Он дома наслушался от дяди Паши сетований про настроения на селе, но представить не мог, какое оно страшное, это настроение. Даже теперь увиденное собственными глазами представлялось кошмарным сном. А в душе колючим комом чертополоха застыл ужас.

— Скока крови натекло! Жуть! – не успокаивался товарищ. – И ещё стреляют и жгут.

— Дядь Паша говорил: стоит начать и уже не остановишь. Так что, Гаврилка, это – лишь начало.

Федя был прав в отношении кровавого начала восстания, но не мог знать, какой кровью оно обернётся для амурского казачества, как все последующие годы советская власть будет планомерно его уничтожать, разрывая связь времён, связь людей, беспощадно разрушая и губя всё высокое и светлое, что присуще смелому и независимому народу; не мог знать, что восстание перевернёт его личную судьбу и направит в неизвестность, в чужое пространство, к чужим людям, которые неожиданно станут для него близкими и родными; не мог он знать и, возможно, самого главного – какая роль в истории семьи Саяпиных уготована ему и сможет ли он её сыграть.