Книга Бедная родственница, страница 82 – Лина Хост

Но злость его была настоящей и направлена она была, разумеется, на него самого. Потому что в карете, по дороге из Кэмпбелл-хауса, он наговорил Элизабет такого, чего говорить не следовало.

Сначала глаза. Потом веснушки. А под конец — это совсем уж невыносимое: «вы мне симпатичны как женщина».

Господи. Зрелый мужчина, тридцати четырёх лет, хозяин земли, дома, имени и репутации, которую он всю жизнь старательно берег, — сидит в тесной карете напротив молодой женщины, как зелёный мальчишка, бросая комплимент за комплиментом, не успевая остановиться, не успевая вдохнуть.

Мужчинам, конечно, свойственно иногда говорить женщинам приятные вещи, и в этом нет ничего особенно постыдного, если не делать этого с видом человека, который одновременно признаётся, извиняется и роет себе могилу. Но он-то сказал это не потому, что просто хотел сказать приятную вещь. Точнее, не только поэтому.

Почему он это сказал? На этот вопрос у него было два ответа, и оба — дурные.

Первый: ему казалось, что она всё ещё держит на него обиду за ту фразу из кабинета — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина», брошенную в раздражении, в минуту слабости, в минуту, о которой он уже три недели не мог простить ни себе, ни обстоятельствам, ни собственному языку.

Она ему ничего не сказала с тех пор. Ни взглядом. Ни намёком. Сидела с ним за одним столом, благодарила за чай, подавала руку при выходе из кареты — безукоризненно, ровно, как и положено воспитанной девушке. И именно это безукоризненное молчание грызло его последние три недели, как мышь грызёт ножку кресла: почти неслышно, но неотвратимо.

Он не мог себе простить. И, когда наконец заговорил, думал, что довольно будет извинения. Потом — что довольно будет сказанного про глаза. Потом — про веснушки. А потом, в ту самую секунду, когда следовало замолчать и выйти из этой ситуации с достоинством, добавил ещё.

Это был первый ответ. Неприятный, но терпимый. Второй был хуже.

Второй состоял в том, что он ведь и правда так думал — и о глазах, и о веснушках, и, хуже всего, о том, что она ему симпатична.

Он поднял взгляд к густой дубовой короне. Ну что ж, сказал он себе. Скажем это ещё раз. Про себя. Чтобы слышал только дуб. Она ему симпатична.

Всё дело в возрасте, сказал он себе в который уже раз, упрямо, по привычке. Всё дело в её юности. Всем двадцатилетним девушкам свойственна эта неуловимая свежесть. Это не она. Это её возраст. Молодость как таковая.

Он честно произнёс это про себя. Потом ещё раз. Для надёжности.

Потом лёг на спину, прямо в траву, сунув книгу под голову и заложив руки за затылок. Сквозь дубовые листья небо просачивалось мелкими синими окошками. Листья едва шевелились; ветер над прудом был тише, чем наверху; где-то в тростнике плеснула рыба, и по воде, должно быть, разошёлся аккуратный круг, потом второй, меньше, слабее, — и потом всё снова застыло.

Не помогало. Ни молодость. Ни возраст. Ни «всем свойственно». Ни вторая попытка, ни третья.

Он лежал под этим дубом и с усталым, почти добродушным отчаянием понимал: не в возрасте дело. Дело в ней.

В том, как она ночью — той ночью, про которую он старался не вспоминать, потому что вспоминать было стыдно, потому что тогда он был слишком слаб, слишком жалок, слишком горел, — меняла ему компрессы и тихо, деловито, будто всю жизнь только этим и занималась, укладывала его обратно, когда он рвался сорвать с себя простыню.