Книга Бедная родственница, страница 85 – Лина Хост

Она вообще не вписывалась ни в один привычный ему женский шаблон. И это, наверное, и было главным.

Она, разумеется, была девчонкой. Двадцать лет, тонкие запястья, рыжие пряди, вечно выбивающиеся из-под шпилек, слишком прямой взгляд. Но в ней жил ум — быстрый, цепкий, не робеющий перед чужим авторитетом. И находчивость, которой в её положении, по всем разумным законам, просто неоткуда было взяться. Откуда у юной девушки из бедного Макгрегорова дома берётся мысль перерабатывать ячмень в виски, он не понимал до сих пор. Мысль ведь была не вздорная.

В общем, если считать спокойно, в ней набиралось достаточно достоинств, чтобы всякий здравомыслящий мужчина, окажись он на его месте и в его обстоятельствах, давно уже пришёл к какому-нибудь выводу.

Эдвин, впрочем, сидел под дубом и не приходил ни к какому. Что, надо признать, тоже было выводом — только бесполезным.

Он посидел ещё, глядя на пруд, на лениво поблёскивающую зеленоватую воду, на покачивающиеся у берега камыши. Перевёл взгляд на книгу, валяющуюся в траве переплётом вверх; поднял её, отряхнул, заложил пальцем то место, на котором, как ему казалось, остановился, хотя на самом деле понятия не имел, где остановился. Потом встал, отряхнул жилет, провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть их в пристойный вид.

Обратно к дому он шел не спеша, зажав книгу под мышкой, смахивая с жилета травинки и всё ещё гоняя по кругу одни и те же доводы.

Дорожка, то уходившая в тень подстриженных кустов, то снова выплывавшая на солнце, пахла розами, влажной землёй и нагретой зеленью. Эдвин брел, опустив глаза, занятый тем странным внутренним разговором, который человек ведёт с собой только при полной уверенности, что ни одна живая душа не имеет права его услышать, — и потому, обогнув разросшийся у поворота куст жимолости, едва не столкнулся с ней.

Сначала он даже не понял, что это Элизабет. Она стояла в трёх шагах, замерев на полушаге, с тонкой сломанной веточкой в руке; шляпка сидела чуть набок, у виска выбилась рыжая прядь, губы были приоткрыты не кокетливо и не нарочно, а так, будто она только что говорила слово, оборвавшееся от неожиданности; глаза, большие, светлые, растерянные, смотрели прямо.

Эдвин остановился. Элизабет тоже не двинулась. И всё, что он час с лишним раскладывал под дубом: Кэтрин, Господь, репутация, письма соседей, положение Макгрегоров, приличия, долг, осторожность, необходимость ждать, думать, не торопиться, — всё это просело куда-то вниз, как подмытая земля у берега.

— Элизабет? — тихо спросил он, сам не зная, зачем спрашивает, когда и так видит, что это она.

Она подняла на него глаза.

— Дядюшка? — отозвалась она после крошечной паузы.

И стало ещё хуже. Эдвин вдруг с досадливой ясностью понял, что смотрит не ей в лицо даже, а на губы — на эти спокойные, мягкие, чуть приоткрывшиеся губы, которые только что произнесли это неприятное, ненужное, разделяющее их «дядюшка».

Он отвёл взгляд не сразу, и, пожалуй, слишком поздно.

— Элизабет, — сказал он тихо, заставляя себя говорить ровно, — я был бы вам признателен, если бы вы звали меня Эдвином. Вы, как и я, знаете, что мы не кровные родственники.

Он произнёс это, не отрывая взгляда от её лица лишь наполовину; остальное всё ещё тянулось к её губам, и от этого ему стало почти физически не по себе.