Книга Бедная родственница, страница 80 – Лина Хост

Дни летели, мелькали, неслись — как будто кто-то слишком быстро прокручивал плёнку. Утро, завтрак, прогулка, обед, рукоделие, ужин, чтение вслух, ночь, и снова утро. И в этой круговерти, между вязанием шарфа и примеркой нового платья, между письмом от леди Драммонд и визитом викария, неумолимо приближались именины Эдвина.

Тридцатое июня. Рак, как я уже имела честь заметить — со всеми вытекающими: домовитость, скрытность, обидчивость на ровном месте и эта проклятая способность годами носить в себе то, о чём нормальный человек проорал бы за десять минут и забыл. Тридцать четыре года.

В доме шла подготовка — тихая, чинная, без суеты, но ощутимая. Экономка совещалась с кухаркой о пироге. Матушка перебирала какие-то ленты. Малькольм, посмеиваясь, обещал «непременно произнести речь, и непременно такую, чтобы Эдвин покраснел до самой макушки», на что Эдвин, разумеется, не повёл и бровью — то есть повёл, разумеется, левой, но это уже не считалось, это было его обычное состояние.

В то утро — а было это, кажется, числа двадцать восьмого, дня за два до торжества, — я шла по дорожке сада. Той самой, что вела от розария к маленькой беседке. Под ногами хрустел мелкий гравий, на туфлях оседала пыль, подол платья слегка волочился по траве на поворотах.

В руке я крутила какую-то веточку. Сорвала, не помню где, не помню зачем, и теперь крутила, обрывала листочки, бросала. В голове у меня крутилась — и это самое позорное во всей этой сцене, — крутилась пошлейшая песенка. Что-то такое, прицепившееся ещё со со свадьбы двоюродной сестры, с пьяного такси из Энгельса в Саратов, не помню. Не то «Вероника, чика-чика», не то «мой мармеладный, я не права». Прицепилось — и всё, не отодрать. Я даже, кажется, мурлыкала под нос.

И вот в этот самый возвышенный, поэтический, благоуханный момент — пчёлы, розы, утреннее солнце, барышня с веточкой, — из-за поворота, из-за разросшегося куста жимолости, прямо передо мной, вышел тот, на встречу с кем я не рассчитывала, не ожидала и, если уж совсем-совсем честно, между нами девочками, не хотела.

Да. Да-да.

Мой дядюшка Эдвин.

Без сюртука: в одной рубашке и жилете, что само по себе было событием почти неприличным; с книгой под мышкой, с этим его вечно отсутствующим выражением лица, как будто он только что подсчитывал в уме урожай овса за последние семь лет и сбился на шестом. Волосы чуть растрепались — наверное, от ветра у пруда. Воротничок — безупречный, разумеется. Куда же без воротничка.

Он остановился. Я остановилась.

Веточка в моей руке тоже, кажется, остановилась — во всяком случае, перестала крутиться. «Мой мармеладный» в голове замолк на полуслове, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

И мир, как и было обещано, сжался до одного человека во вселенной.

Эдвин проснулся рано — раньше, чем собирался, раньше, чем хотел, и, если быть совсем честным с собой, раньше, чем было разумно для человека, лёгшего за полночь после двух бокалов не самого скверного вина и с одной на редкость дурной мыслью.

Мысль была простая: зря сказал.

Он лежал, глядя в дубовый потолок, и с той холодной мужской честностью, какая посещает мужчин разве что в первые полчаса после пробуждения, пока дневной самообман ещё не успел их догнать, перебирал вчерашний разговор.