Книга Бедная родственница, страница 67 – Лина Хост

В какой-то момент я сдалась окончательно, села в постели, обняла колени и стала просто смотреть в окно, за которым было тёмно-синее небо и краешек шотландской луны.

И вот тут, в этой тишине между двумя волчьими припевами, совершенно неожиданно для самой себя, я подумала: «Хорошо дома».

У нас дома собаки не воют. У нас дома Дженни приносит тёплое молоко, если я не сплю. У нас дома кровать удобная, и подушка правильная, и матушка спит рядом, и в коридоре поздно вечером скрипит половица, когда лорд Уинтерботтом проходит к себе мимо моей двери, и его шаги каждый вечер звучат в одно и то же время, как часы, и я, оказывается, к ним привыкла, и я, оказывается, по ним ориентируюсь, и я, оказывается…

Я замерла.

«У нас дома».

Я мысленно повторила это слово — «дом»

Когда, позвольте поинтересоваться, в моей биографии Уинтерботтом-хаус успел стать домом? Я въехала туда меньше месяца назад, въехала чужой, в чужом теле, к чужим людям, под чужим именем; я ругалась с хозяином этого дома через день; я рвала у него в кабинете документы; я выслушивала от него наставления о приличиях и собственное определение в категорию «непривлекательных молодых девушек». Какой, к чертям собачьим, дом.

«Ну вот, — подумала я. — Приехали. В буквальном смысле».

Сначала я расстроилась — потому что осознать, что ты привязалась к месту, которое тебе не принадлежит, есть расстройство само по себе. Потом я возмутилась, потому что лорд Уинтерботтом этого совершенно не заслуживал. А потом, через несколько минут, до меня дошёл весь комизм положения, и я тихонько, в подушку, чтобы не потревожить спящий Кэмпбелл-хаус, рассмеялась.

Потому что — нет, вы только подумайте, — лорд Уинтерботтом потратил столько усилий на то, чтобы определить меня в бедную родственницу, которую надо вежливо приютить, быстренько выдать замуж и по возможности отселить на безопасное расстояние; а я тем временем, по-партизански, без малейшего его ведома и разрешения, взяла и присвоила себе его дом; и, судя по тому, с какой тоской я сейчас думала о скрипящей половице в коридоре, выселяться оттуда в ближайшее время решительно не собиралась.

«Вот так, дядюшка, — подумала я весело и злорадно, обнимая подушку. — Вот так. Пускай родственников. А они потом возьмут и не захотят убираться. Пеняйте на себя».

Псы за окном, как бы в подтверждение моих мыслей, выдали особенно длинную, особенно вдохновенную ноту, от которой, казалось, зазвенели стёкла.

Я вздохнула, перевернулась на бок и стала убеждать себя дать шанс мистеру Гранту.

Молодой — да, это мы уже обсудили, и с этим ничего не поделаешь.

Но молодость, в конце концов, не порок, а если посмотреть с правильной стороны, так и вовсе преимущество, потому что молодого ещё можно — ну, скажем дипломатично — направить; молодой ещё не закостенел в дурных привычках, не приобрёл этой ужасной мужской уверенности, что лучше всех знает, как устроен мир; молодой ещё умеет слушать, а это, поверьте мне, качество, которое с годами не усиливается, а атрофируется. Молодого можно, если подойти к делу грамотно, — ну, скажем уж прямо, — перевоспитать.

Я честно перебрала в голове все плюсы, какие успела заметить за один ужин и одну беседу: светловолосый — приятно; голубоглазый — приятно; не пьёт — отлично; не играет в карты — прекрасно; любит детей — на будущее годится; любит физику — ну, по крайней мере, будет с кем поговорить, если я когда-нибудь вспомню хоть что-то из школьной программы; поместье под Инвернессом — далеко, конечно, но всё-таки своё.