Книга Бедная родственница, страница 64 – Лина Хост

— О… — сказал мистер Грант.

И к моей глубочайшей благодарности всему мирозданию, тема сменилась.

— Стихи — это прелестно, — мягко произнесла леди Драммонд. — Эндрю, ты помнишь, как наша бедная маменька писала стихи? Она вела целый альбом.

— Помню, — кивнул мистер Грант, переключаясь с физики на стихи с той лёгкостью, с какой ребёнок переходит от одной игрушки к другой. — Маменька писала прелестно. Мисс Макгрегор, а вы какие стихи предпочитаете? Лирические? Балладные? Я сам обожаю Бёрнса.

— О, Бёрнс, — сказала я с глубоким облегчением, потому что Бёрнса хотя бы слышала. — Бёрнс — это, конечно, чудесно.

Ну дядюшка, подумала я, аккуратно отрезая кусочек чего-то на тарелке. Ну спасибо тебе. Ну удружил.

Я подняла глаза. Лорд Уинтерботтом смотрел в свою тарелку с выражением полнейшей светской невозмутимости.

Леди Драммонд тем временем повернулась к нему.

— Лорд Уинтерботтом, — произнесла она с мягкой, сладковатой интонацией. — А вы, я слышала, готовите большой приём по случаю дня вашего рождения?

— Готовлю, — коротко ответил Эдвин.

— И, говорят, будет много гостей?

— Достаточно. — согласился Эдвин с той ровной интонацией, которая ясно давала понять: развивать тему он не намерен.

Леди Драммонд, впрочем, не принадлежала к числу женщин, которых можно сбить ровной интонацией.

— Я надеюсь, среди ваших гостей будут не одни охотники и парламентарии, — продолжила она с лёгкой улыбкой. — Иначе бедной мисс Макгрегор будет совершенно не с кем поговорить.

— Я учёл и это, — сказал Эдвин.

— И музыки будет достаточно?

— Достаточно.

— И танцы?

— Да.

— Ах, лорд Уинтерботтом, — Кэролайн чуть наклонила голову. — С вами совершенно невозможно разговаривать. Вы отвечаете так, будто вас допрашивают.

— Прошу прощения, — без тени раскаяния отозвался Эдвин. — Я не привык говорить о собственных праздниках.

— Это потому, что вы слишком редко их устраиваете, — заметила леди Кэмпбел. — Мы все, ваши соседи, на вас обижены, имейте в виду. Вы прячетесь у себя, будто мы все вам в тягость.

— Никогда не были, — сказал Эдвин ровно. — Просто не всегда позволяют дела.

— Тем приятнее, что в этот раз позволили, — мягко завершила Кэролайн и наконец оставила его в покое.

Я наблюдала за этим разговором с внутренним уважением. Кэролайн умела разговаривать с моим дядюшкой. Знала, где надавить, где отступить, где улыбнуться, а где промолчать; не пыталась взять его лобовой атакой, как наверняка поступила бы более молодая и менее опытная женщина, а действовала тонко, по периметру, так, чтобы он сам не заметил, как отвечает на четыре вопроса вместо одного. Из неё вышел бы прекрасный дипломат. Или, в крайнем случае, отличный следователь.

Эдвин отвечал ей сдержанно, но без раздражения. Чувствовалось, что он её уважает — ровно настолько, насколько вообще способен уважать женщину, с которой не состоит в родстве. И я вдруг подумала, что если кто-нибудь в этом мире и сумеет однажды сложить его одиночество в семейную жизнь, то это будет вот такая женщина, как Кэролайн Драммонд.

От этой мысли мне почему-то стало неуютно и плохо. Я отогнала её и взялась за вилку.

После всех перемен блюд, после пудинга, фруктов и тоста, который Малькольм провозгласил «за здоровье присутствующих, отсутствующих и всех женщин Шотландии», нас наконец отпустили.