Книга Бедная родственница, страница 65 – Лина Хост

То есть мужчины ушли в малую библиотеку курить и пить что-то покрепче, а мы, женщины, перешли в малую гостиную. Маргарет села за фортепиано. Дети, уложенные было спать, под шумок выскользнули обратно и теперь тихо, даже благовоспитанно, бегали из угла в угол; драммондовские чинно ходили за руку, кэмпбелловские носились с конём на палочке и временами сшибали друг друга с ног. Кэролайн вышивала. Безымянная престарелая кузина дремала.

И, в общем, это было даже мило. Всё напоминало какой-то детский утренник — только вечером, при свечах. Тёплый круг света, мягкие звуки фортепиано, детский шёпот, шуршание шёлка, запах воска и горящих дров — всё вместе складывалось в картину такой домашней безопасности, какой в моей прежней жизни, признаться, не было давно.

Я почти расслабилась. А зря.

Через некоторое время мужчины вернулись и Маргарет, оторвавшись от фортепиано, всплеснула руками с театральным воодушевлением:

— Мисс Макгрегор! А ведь вы сегодня говорили, что пишете стихи. Вы непременно должны прочесть нам что-нибудь. Правда же, господа?

— О, конечно! — подхватила леди Драммонд.

— Просим, просим, — улыбнулся мистер Грант с искренней, ничем не омрачённой надеждой.

— Ну, мисс Макгрегор, не отказывайте дамам, — добавил Малькольм с весёлой настойчивостью, наливая себе ещё.

Я сидела с пяльцами на коленях и внутренне произнесла одно слово.

«Блин».

Точнее, не «блин». Точнее, я произнесла нечто существенно жёстче — из того особого пласта русской лексики, которому нет адекватного перевода ни на английский девятнадцатого века, ни вообще ни на какой английский. Произнесла мысленно, очень внятно, очень с чувством и от этого мне немного полегчало.

Стихи я, разумеется, помнила. Спасибо всем учителям литературы, которые когда-то заставляли меня учить наизусть Пушкина, Лермонтова, Цветаеву, Ахматову. Я помнила «Я вас любил». Помнила «Парус». Помнила «Мне нравится, что вы больны не мной». Помнила половину «Реквиема». В моей голове лежал целый склад великолепной русской поэзии.

Беда была одна. Все эти стихи были на русском.

И как, спрашивается, мне предлагалось в режиме реального времени рифмованно перевести «Мне нравится, что вы больны не мной» на английский язык начала девятнадцатого века, стоя посреди гостиной под взглядами восьми пар глаз, включая глаза моего дядюшки, который, я была уверена, наблюдал за этим спектаклем с особым, одному ему понятным удовольствием? Никак. Совершенно никак.

Я медленно встала.

— Хорошо, — сказала я, сдаваясь. — Только, умоляю, не судите строго. Это… совсем раннее.

Я вышла на середину комнаты.

Маргарет сложила руки на коленях. Кэролайн отложила вышивку. Дети, повинуясь какому-то общему детскому чутью, замерли у окна. Малькольм опёрся локтем о каминную полку. Мистер Грант смотрел на меня с тёплым мальчишеским вниманием. Эдвин стоял в стороне, у дверного проёма, сложив руки за спиной, и лицо у него было совершенно непроницаемое.

И тут меня осенило. Стихи я перевести не могла. Но песню прочитать могла. Например — Мадонну. Какую-то её песню, которую знала наизусть, потому что в студенческие годы слушала альбом Мадонны, кажется, миллион раз. Если не петь её, а проговаривать медленно и серьёзно, песня вполне могла сойти за стихи.

Я набрала воздуха и начала.