Книга Бедная родственница, страница 114 – Лина Хост

Я и не знала, что леди Эмма умеет так. Высоко. Длинно. С характером. С внутренним достоинством оскорблённой королевы. Если бы это происходило в опере, я бы аплодировала, но это происходило в нашей с ней спальне, и аплодировать мне не хотелось совершенно.

— Ма… — только и выдавила я. — Но…

— Я думаю, он это делает, чтобы спасти твою репутацию, — отрезала она, снова возвращаясь к петлям так спокойно, будто только что не разбила мне жизнь, а сообщила, что на ужин будет рыба.

Ну и чудесно, подумала я. Прекрасно. Восхитительно. Хоть так. Хоть из чувства долга, хоть из жалости, хоть от скуки, хоть из тоски по разнообразию — да хоть из чего, мне в этот момент было абсолютно всё равно, потому что когда мужчина, который тебе нравится, идёт просить твоей руки, — даже если он идёт из соображений «надо так надо», — это, согласитесь, лучше, чем если бы он не пошёл вовсе.

— Представь, что люди скажут, — добавила матушка.

Да много чего они скажут. И о вдовце скажут, и о беседке скажут, и о платье моём что-нибудь скажут, и о матушкиной шали скажут — потому что языкам, как известно, лишь бы работать, а уж по какому поводу — дело двенадцатое. Но скажут это всё, как обычно, за спиной. Так что какая, в общем-то, разница, подумала я, но вслух, разумеется, не сказала.

— Нет, Лиззи. Категорически нет.

Я закрыла глаза.

— Я… — начала я, и голос мой предательски дрогнул на этом коротеньком местоимении, как будто оно весило тонну. — Мне нравится Эдвин.

Спицы у неё остановились, петля так и осталась не взятой, и в наступившей тишине я отчётливо услышала, как она прошептала что-то про господа. Не молитвенно, не благоговейно — скорее в том смысле, в котором русские люди в моём веке говорят «господи, ну за что мне это».

Потом она глубоко вздохнула и сказала ровно одно слово:

— Уезжаем.

Точнее, не одно, а почти одно: «Надо уезжать. Мы загостились». Но смысл был именно такой.

В этот самый момент, как по сценарию, в дверь постучала горничная и внесла поднос с завтраком, повисла пауза, — и я решила, что разговаривать с голодной женщиной о судьбоносных вопросах нет никакого смысла. Поэтому я молча взялась за чай.

К обеду мы не вышли. К ужину не появился Эдвин.

И вот это, надо сказать, оказалось чрезвычайно по-шотландски. Чрезвычайно. То есть когда что-то случается — что-то важное, тревожное, требующее разговора, — все обитатели этого прекрасного дома немедленно расходятся по своим комнатам и старательно избегают встречаться друг с другом, чтобы, не дай бог, не наговорить лишнего. Видимо, такова местная стратегия: если переждать молча достаточно долго, проблема либо рассосётся сама, либо вообще выяснится, что её и не было.

У нас в Саратове это называлось «обиделись и сидим». Только у нас обычно ещё и хлопали дверями, а тут — нет, тут культурно. Молча. С достоинством. С прямыми спинами.

И вот мы легли спать. Вот тут-то я и решила, что хватит.

Накануне ночью отповедь читала она. Сегодня ночью читать буду я. И в этом, я считаю, не было ничего обидного — это был просто справедливый обмен. Поэтому, как только матушка устроилась в своей кровати и со значительным кряхтением положила руки поверх одеяла, я приступила.

Я говорила долго. С чувством. С аргументами. С разъяснениями. Я объясняла, что Эдвин — отличная партия, что у него поместье, что он состоятелен, что он умён, что он не пьёт, не играет, не бьёт собак и не имеет, насколько мне известно, незаконнорождённых детей по всем графствам — а это, согласитесь, в нынешние времена уже достижение. Я говорила, что он мне симпатичен. Что я ему, кажется, тоже симпатична. Что мы подходим друг другу, потому что — ну, потому что подходим, и это, на мой взгляд, было прекрасным аргументом, хоть матушку, по-моему, и не убедило.