Книга Бедная родственница, страница 112 – Лина Хост

И я была почти уверена, что к утру история уже обросла подробностями: что мы целовались, что я на него вешалась, что снимала перчатки, что я охотница за деньгами — потому что иначе как объяснить, что приличная девушка из приличной семьи вдруг ни с того ни с сего побежала в темноту к мужчине.

Откуда я это знала? Да очень просто. Информация ведь не передаётся напрямую — она идёт от человека к человеку, от уха к уху, обрастая по дороге деталями, как днище корабля ракушками.

И к концу пути от изначального «мисс Макгрегор оказалась в беседке» остаётся уже что-то вроде «мисс Макгрегор устроила оргию в кустах». Это закон. Я бы даже сказала — закон сохранения сплетен: количество слухов в системе всегда возрастает.

Из матушки вырвался глубокий, протяжный вздох.

«Только не начинай», — мысленно взмолилась я, не отрывая глаз от перевёрнутой страницы.

Потому что вчера вечером она уже начинала. И продолжала. И не заканчивала, кажется, часа полтора, пока я лежала в постели, делая вид, что сплю, и пока она с кряхтением укладывалась в свою кровать, скрипя пружинами и проклиная, кажется, всех Макгрегоров оптом — от прадеда и до меня включительно.

Делать вид, что я сплю, было совершенно бесполезно. Матушка раскусила меня за минуту. И, убедившись, что аудитория не дремлет, она приступила к долгой, нудной и страшно подробной отповеди, в которой я последовательно была названа: неблагоразумной, легкомысленной, опрометчивой, невнимательной к собственной репутации, неблагодарной по отношению к дядюшке, а под конец — что меня особенно укололо — юной и глупой.

Со вторым, надо признать, я готова была согласиться. Потому что я и в самом деле повела себя глупо.

А вот с первым — извините. С первым я согласиться никак не могла. Потому что мне, на минуточку, уже как тридцать три. То есть Лиззи, в чьём теле я с переменным успехом живу, разумеется, двадцать, и для девятнадцатого века это, видимо, действительно нежный девичий возраст. Но я-то знаю правду.

Матушка снова вздохнула. И, надо сказать, она ведь даже не подозревала, насколько её отповедь устарела.

Потому что пока она ворочалась и качала головой, и пока я делала вид, что слушаю и раскаиваюсь, я уже успела не только сходить на кухню — сообщить, что завтрак мы будем брать в комнате, — но и заглянуть кое-куда ещё.

В спальню к дядюшке, например. Одна. Утром. Без сопровождения. В простом утреннем платье и с наспех собранными волосами.

Если бы матушка узнала, она бы, я думаю, всё-таки лишилась чувств и мне бы пришлось бегать за нюхательной солью.

Зачем я это сделала — сама толком объяснить не могу. То есть могу, конечно, попытаться, но получится не очень убедительно. Возможно, это какая-то моя глубинная саратовская привычка: сгорел сарай — гори и хата.

Если уж позориться, то позориться до конца, не размениваясь по мелочам. А если уж совсем честно, без литературных красивостей, то — пусть знает. Пусть теперь, после всего, после своего ледяного «мисс Макгрегор, становится прохладно», после своей каменной спины, после всех этих многозначительных взглядов и фраз вроде «вы мне симпатичны как женщина», после своей идеально прямой левой брови и идеально подвязанного шейного платка — пусть теперь хоть немного почувствует себя виноватым. Пусть возьмёт на себя хоть кусочек ответственности за мой позор.