Книга Бедная родственница, страница 110 – Лина Хост

Эдвин просидел так долго — может быть, час, может быть, два. За окном ветер усилился, и ветви старого вяза скребли по стеклу.

Потом он всё-таки встал, разделся и лёг. Но сон не шёл долго — только под утро, когда за окном начало сереть и первые птицы завозились в кронах, Эдвин наконец провалился в тяжёлое, неглубокое забытьё.

Проснулся рано, несмотря на позднюю ночь. Серый свет сочился сквозь шторы, ложась на пол бледными полосами. За окном моросил мелкий дождь — тот самый шотландский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, пропитывая всё вокруг сыростью и тоской.

На место ночного потрясения пришло другое чувство — привычное, знакомое, почти родное. Разочарование.

Он встал, умылся холодной водой из кувшина на умывальнике.

Оделся сам, без камердинера. Выбрал тёмно-серый сюртук из тонкой шерсти. Белую рубашку с высоким воротником. Жилет цвета старого серебра, застёгнутый на все пуговицы.

Эдвин стоял у зеркала, застёгивая запонки, когда в дверь постучали.

— Что ещё? — спросил он раздражённо, не оборачиваясь. Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал, но Эдвин не стал себя поправлять. Он ожидал камердинера с завтраком, или экономку с каким-нибудь хозяйственным вопросом, или, в худшем случае, матушку Элизабет с очередной порцией светских любезностей.

— Эдвин, — раздался голос из-за двери. — Мне нужно с вами объясниться.

Элизабет. Он замер, не донеся запонку до манжета. Пальцы дрогнули и он сжал их, заставляя руку успокоиться.

— Не сейчас, — ответил он строго, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойным. Хорошо. Пусть остаётся таким.

Тишина за дверью. Потом снова раздался стук. Настойчивый, упрямый, как она сама.

«Глупая, настырная рыжая девчонка», — подумал Эдвин, и в этой мысли было столько всего — и злость, и нежность, и усталость, — что он сам не смог бы разобрать, чего больше.

Он подошёл к двери и резко дёрнул ручку. Элизабет стояла в коридоре в сером простом платье. Волосы собраны наспех, без обычной тщательности, и одна прядь — та самая, непослушная — снова выбилась и лежала на виске. Лицо было бледным, но подбородок поднят, и в глазах — не страх, нет. Решимость.

Эдвин прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Молчал. Ждал.

— Я отписался Эндрю Гранту, — сказал он наконец, когда молчание стало невыносимым. — Принёс извинения от вашего имени и написал, что вы встретились в беседке по ошибке. Случайно оказались в одном месте. Он молод и наивен — он поверит.

Элизабет смотрела на него, не мигая. Потом медленно покачала головой.

— Я не пришла туда случайно, Эдвин.

Он почувствовал, как что-то внутри больно сжалось.

— Я пришла туда, потому что получила записку, — продолжала она, и голос её звучал твёрдо, хотя Эдвин видел, как дрожат её пальцы, сцепленные перед собой. — Записку без подписи. И я пришла, потому что думала…

Она запнулась. Сглотнула. И договорила:

— Потому что думала, что эту записку прислали вы.

Эдвин не двинулся, не изменился в лице. Только смотрел на неё — сверху вниз, потому что она была ниже его на целую голову, — и пытался уложить услышанное в какую-то понятную форму.

Он не успел ничего сказать, она заговорила снова, вздёрнув подбородок ещё выше, гордо, почти вызывающе, хотя глаза её уже краснели.

— И по правде сказать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — если вы уж разочаровались во мне, то разочаровывайтесь до конца.