Книга Забытая жена, страница 251 – Сандра Барро

Дом Нильса, стоявший на земле моего мужа, по праву перешёл Арвиду. Он хотел вернуть его Сигрид, но женщина отказалась. Слишком много боли и унижений хранили его стены. Тогда муж поступил так, как счёл справедливым: продал дом человеку, который переделал его в доходный, половину вырученных средств пожертвовал приюту, а вторую вложил в строительство полноценного порта.

Рёнсвальген менялся на глазах. Он рос, расцветал, наполнялся голосами и надеждами. Появлялись рабочие места, люди приезжали, строили дома, открывали лавки. Теперь это было уже не просто поселение, а живой прибрежный городок, где суда останавливались, чтобы пополнить запасы или починить повреждения. Иногда я ловила себя на мысли, что не узнаю́ того места, куда мы с Астой когда-то приехали впервые.

Сигрид и пастор поженились спустя полгода. Они остались в поселении, и она сразу взяла на себя часть забот о приходе и пастве. Теперь к ней уважительно обращались «фру пастор», и поначалу это ужасно смешило меня. Я каждый раз ловила себя на том, что улыбаюсь, слыша это обращение. У них родились три дочери-погодки, и дом их всегда был полон шума, смеха и вечной суеты.

Мы часто виделись, когда они с мужем приезжали в столицу по церковным делам или навещали пожилых родителей. Я тут же уводила Сигрид вглубь дома, отправляла посыльного с запиской к Асте, и мы устраивали весёлое чаепитие. Нам было о чём поговорить. Иногда, позволив себе немного вина или ликёра, мы обсуждали детей, мужей и жизнь вообще. Мы смеялись над проделками одних и многозначительно переглядывались, предпочитая молчать о проделках других.

Иногда к нам присоединялась Катрина, которая выросла в удивительно утончённую, красивую девушку, и каждый раз, глядя на неё, у меня замирало сердце. В ней было что-то от французской актрисы Марион Котийяр в юности – та же хрупкая выразительность и глубина взгляда. Замуж пока не собиралась, хотя за ней ухаживал молодой адвокат – достойный, воспитанный человек из хорошей семьи. Она училась в Академии искусств, и гены матери-художницы явно давали о себе знать. Катрина рисовала всё: дома, людей, улицы, мгновения. Часто, слушая наши разговоры, она тихо сидела в углу и водила карандашом, накидывая зарисовки. У меня их скопилось великое множество, и каждый был дорог по-своему.

Между Катриной и Астой установилась особая связь, та редкая близость и понимание, которые бывают между матерью и дочерью. Порой мы удивлялись, насколько эта связь казалась естественной, будто бы они были родными по крови.Аста гордилась ею безмерно и любила искренне, без условий.

В такие моменты я иногда думала о женщине, которая считалась моей матерью в этом мире. Фру Сигне так и не стала частью нашей жизни. Она выбрала иной путь, полностью посвятив себя вере, и ушла в монастырь. Отец отпустил её почти без сожаления. Они и в самом деле были чужими людьми, связанными лишь формальностями прошлого.

Ларс Стормер постарел. Он отошёл от дел, объединив свои активы с баснословным капиталом моего мужа, и теперь вся продукция его фабрик выходила под единым лейблом – «Стормер и Корсмо». Отец занялся здоровьем, заметно похудел, много путешествовал и часто заезжал к нам между поездками. Он с особой гордостью смотрел на наших сыновей, а в последний приезд с умилением поглядывал на мой живот, радуясь, что дело всей его жизни однажды перейдёт в руки многочисленных внуков.