Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 37 – Аделия Вайзерманн

— Что теперь? — спросила я, когда мы отстранились.

— Теперь, — он посмотрел на две двери, — мы не пойдём ни туда, ни туда.

— А куда? — спросила я.

— Туда, где система нас не ждёт, — он взял меня за руку. — В ядро.

— Ядро? — переспросила я.

— Центр управления, — он кивнул на стену в конце коридора. — Там, где принимают решения. Где сидит 002. Где можно сломать всё. Где можно начать всё заново.

— Ты знаешь, как туда пройти? — спросила я.

— Знаю, — он усмехнулся. — Я же архитектор. Я строил эту систему. Каждый коридор. Каждый протокол. Каждое правило.

— И теперь хочешь её разрушить? — спросила я.

— Хочу, — он посмотрел на камеру, — чтобы она перестала управлять нами.

Мы пошли.

Не налево. Не направо.

Прямо. К стене.

— Там нет двери, — сказала я.

Коридор кончился дверью.

Не стеклянной — прозрачной, хрупкой, как ледяная корка на весенней луже, за которой всегда кто-то наблюдал, за которой всегда были глаза. Не пластиковой — дешёвой, временной, какой отделяют стройки от улицы, новостройки от пыльных дворов.

Стальной. Тяжёлой. Массивной.

Дверь, которую не открыть с ноги, как бы сильно ты ни била каблуком. Дверь, которую не выбить плечом, даже если разогнаться до предела. Дверь, которая помнит прикосновения сотен ладоней — тех, кто входил в ядро и тех, кто выходил уже не совсем живым.

С замком, который требовал сетчатки глаза и отпечатка пальца. Как в дешёвых фильмах про шпионов. Только здесь не было кинокамер и дублёров. Только мы, сталь и тишина, которая гудела в ушах, как раковина.

— Ядро, — сказал он, прикладывая ладонь к сканеру.

Пальцы не дрожали. Но я чувствовала, как напряжены его плечи — как струны, натянутые до предела, как провода перед грозой. Каждая мышца его тела говорила: «Мы на краю».

— Ты уверен, что хочешь туда зайти? — спросила я.

— Нет, — он посмотрел на камеру над дверью. Красный огонёк мигал в такт моему сердцу. — Но выбора нет.

Сканер мигнул зелёным. Дверь открылась с тихим шипением — как змея, которая выдыхает перед броском.

Внутри было темно.

Не как в коридоре — с красными лампами, с аварийным освещением, с тусклым тревожным светом, который позволял различать стены и пол, но не разгонял страх. Абсолютно. Без единого источника света. Как в комнате, где выключили всё. Как в могиле, куда только что опустили гроб. Как в ничто, которое было до Большого взрыва.

— Где свет? — спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно — как будто темнота выпивала звуки.

— Система отключила, — он достал телефон, включил фонарик. Белый луч разрезал темноту, как нож — застывшее масло, выхватывая из неё очертания мебели, углы комнаты, пыль, которая танцевала в свете, как призраки. — Она знает, что мы здесь.

— И не остановила? — спросила я.

— Хочет посмотреть, что будет, — он осветил комнату.

Стол — массивный, чёрный, как гранитная плита на могиле неизвестного солдата. С встроенными в столешницу сенсорными панелями, которые сейчас были чёрными и мёртвыми.

Кресло — высокое, с подголовником, с подлокотниками, на которых виднелись следы пальцев — миллионы прикосновений, миллионы решений, принятых в этом кресле. Может быть, хороших. Может быть, нет. Теперь не важно.

Мониторы. Три. Больших. Чёрных. Выключенных. Как три глаза спящего дракона. Как три окна в мир, который мы собирались сломать.