Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 14 – Аделия Вайзерманн

Он сидел за столом. Ни планшета, ни бумаг. Глаза были закрыты.

В этом полумраке его лицо казалось совсем другим. Острые скулы отбрасывали глубокие тени на впалые щёки. Чёткая линия челюсти выглядела высеченной из камня, а длинные тёмные ресницы лежали на его бледной коже, словно крылья совсем уставшей птицы.

Я вдруг поняла, что никогда не смотрела на него так долго. Он всегда смотрел на меня.

— Вы что, спите? — спросила я, едва переступив порог. Голос мой дрогнул — совсем немного, но я очень надеялась, что он этого не заметит.

— Нет, — отозвался он, не открывая глаз. — Думаю.

— О чём?

— О том, как скоро вы начнёте паниковать.

— Я не паникую.

— Вы сжали кулаки, — он открыл глаза, и в полумраке они выглядели почти чёрными — такими бездонными, как та самая комната, в которой нет окон. — Ваши зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Вы паникуете. Просто не хотите себе в этом признаться.

— Откуда вы знаете, даже не глядя?

— Я слышу, — он повернул голову прямо в мою сторону. — Ваше дыхание — девятнадцать вдохов в минуту вместо привычных двенадцати. Пульс — сто тридцать ударов. Ваши шаги — вы вошли сюда слишком быстро для человека, который спокоен.

Я замерла. Он именно слышал. Не видел — а слышал. Моё тело предательски выдавало меня даже в темноте. Выдавало то, что я тщетно старалась утаить даже от самой себя: я была напугана. Но не системой. Не сбоем. И не блокировкой.

Я боялась остаться с ним наедине, потому что не знала, что сделаю.

— Система заблокирована, — произнёс он, поднимаясь. Его движения были плавными, почти ленивыми — но я тут же заметила, как напряглись его плечи, как пальцы на мгновение сжались в кулак. — Мы остались здесь вдвоём. Остальные сектора теперь полностью изолированы.

— Надолго?

— Не знаю, — ответил он, подходя к стеклянной стене. Он медленно и задумчиво провёл пальцем по холодной поверхности, словно пытался нащупать какую-то невидимую трещину. — Возможно, на час. А может, и на целый день.

— А если на день? — спросила я. — Что мы будем делать?

Он повернулся ко мне.

В полумраке его лицо казалось почти красивым. Мне совершенно не хотелось этого замечать. Но я всё равно замечала. Каждую чёрточку. Каждую морщинку у глаз — ведь это было единственным, что выдавало в нём живого человека. Каждый сантиметр его губ, которые я рассматривала с таким откровенным пристрастием, что мне самой вдруг стало по-настоящему стыдно.

— Ждать, — сказал он. — И наблюдать.

— За кем?

— За вами.

Я сделала шаг назад. И вовсе не потому, что испугалась. А потому, что осознала: в этой комнате, где нет камер, нет наблюдателей, нет координаторов — он, пожалуй, может делать всё, что ему вздумается.

А я даже не знаю, чего хочу.

Знаю. Знаю, но боюсь себе признаться.

— Не бойтесь, — сказал он. Его голос стал тише, почти перешёл в шёпот. — Я не причиню вам вреда.

— А система?

— Система сейчас не работает, — он усмехнулся. Лишь уголком губ. Едва заметно. И впервые за всё это время — не холодно, не отстранённо. Почти что тепло. — Сегодня я без неё.

Ночь после блокировки я не спала.

Не потому, что не хотела. Не потому, что кофеин (который мне все-таки предоставили) бурлил в крови. А потому, что каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке кабинета. Острые скулы, твердая линия челюсти, глаза — темные, глубокие, в которых на секунду мелькнуло что-то живое, прежде чем он снова надел маску.