Книга При дворе Медичи, страница 56 – Карл Берков

— Ипполито, я даю вам честное слово, что я не знаю за собой никакой вины, – ответил Федерико, – но если она непременно желает, чтобы я уехал, то я… я повинуюсь…

Федерико не знал, отчего так тяжело и нерешительно сходили слова с его языка. Маркиз взял его руку.

— Я думаю отложить решение на несколько дней, – успокоительно произнес он. – Апрельская погода и женские причуды изменчивы. Может быть, еще все уладится и ты останешься у нас, как хотелось бы этого мне.

Маркиз удалился в кабинет. Федерико остался в саду, где происходил разговор с братом, и начал медленно ходить по аллее.

Итак, нечто непонятное, ужасное, тяготившее его со вчерашнего дня, обрело четкие очертания: расположение Джианины, бывшее его самым дорогим и святым воспоминанием, превратилось в ненависть. Джианина требует, чтобы он покинул ее дом. Федерико привык повиноваться ей с того далекого времени, когда называл ее матерью. Он не мог отказать ей в исполнении ни одного ее желания. И на этот раз он тоже покорится ее приказу и уедет… Уедет!.. Как странно, как сурово звучит этот приговор! Опять пройдут годы, в течение которых он не увидит ее прекрасного лица, не услышит ее серебристого смеха и ласковых слов, с которыми она всегда обращаясь к нему. И неужели он расстанется с ней, не помирившись, не уничтожив вставшей между ними тени?

Федерико чувствовал, что не в силах сделать этого. Его влекло к Джианине… к ее ногам, хотелось обнять ее колени и воскликнуть: «Забери у меня солнце, отними у меня свет луны и звезд, но только себя одну не забирай, потому что ты для меня свет всей моей жизни!»

Федерико вздрогнул. Сам он произнес эти безумные слова или их шепнул ему чужой голос? Вкрадчивый голос змея-искусителя? Праведный Боже, до чего он дошел!

В следующие дни тяжелая и гнетущая атмосфера воцарилась в доме Скандиано. Джианина чувствовала свою неправоту перед Федерико, сознавала свою вину в том, что, желая утихомирить душевную бурю, принуждала себя к холодности, глубоко огорчающей его.

Федерико же объяснял ее ненависть гордостью оскорбленного достоинства и не смел приближаться к Джианине. Один маркиз не утратил своего обычного спокойствия. Он считал ссору жены с братом лишь капризом со стороны Джианины и не придавал этому значения. Если вследствие ее раздражения Федерико хочет поехать на время в Феррару, пускай едет; если же останется, то доброе сердце Джианины скоро смягчится. Ипполито не желал утруждать свою голову подобными размышлениями, так как более чем когда-либо был занят своими учеными трудами. Он не видел и того, что румянец на щеках его жены побледнел в последние дни, глаза ее сделались тусклы, движения медленны. Зато Федерико все видел и часто останавливался на ней взглядом, быстро отворачиваясь всякий раз, когда Джианина замечала это. Чего юноша ожидал от нее? Она не желала его общества, не позволяла сопровождать себя во время прогулок верхом, не училась иностранным языкам; широкая пропасть, образовавшаяся между ними, грозила с каждым днем еще больше расшириться.

«Но почему Джианина сама так страдает? – задавал себе вопрос Федерико. – Если она считает себя правой, наказывая меня за чувства, невольное выражение которых вызвало ее негодование, то откуда эта тихая грусть, наполняющая все ее существо вместо прежней веселости?» Он боялся найти ответ, а между тем эта неотвязная мысль преследовала его.