Книга Громовы Лозы, страница 17 – Райна Фотева

А своё озеро дети любили! Деды ухаживали за ним: чистили дно от ила со стороны деревни, обновляли доски на пирсе, следили, чтобы не было мусора. Когда накануне Паша приходил туда, он обратил внимание на хорошее состояние досок и подход к воде, а ещё что с разных сторон стояли деревянные зоны отдыха со столами и скамейками. Он точно видел две таких, у одной — со стороны леса — даже имелась крыша, а неподалеку висели широкие качели.

Путь через ельник, где среди ветвей вдали виднелись дома, не занял много времени. По-весеннему голый лиственный лес начал разбавляться хвойными деревьями, и вскоре в небо устремились высоченные сосны. Заворожённо подняв глаза, Паша наслаждался удивительным зрелищем. Это был чистый космос! Его личный космос! Сколько бы лет ни прошло, это зрелище поражало и вдохновляло. Он чувствовал, как нечто необъяснимое наполняет его, начиная с ног и поднимаясь к макушке. Переступая через ветки и лужицы, он полной грудью вдыхал этот воздух и мечтал, чтобы рядом был кто-нибудь, способный разделить с ним эти ощущения. Может быть, Алёна? — подумал он.

Алёна осталась в прошлом. По крайней мере сейчас ему так казалось. Он закончил всё, что они не достроили. Всё, что они строили, не сговариваясь. Всё, на что она надеялась, отдавая ему своё сердце в течение почти трёх лет. А закончить оказалось так легко! Просто дать ей возможность сделать собственные выводы, принять собственные решения. Женщины ждут от мужчин действий, а если он не двигается, то она какое-то время делает всё сама. А потом запал кончается, и заканчивается всё. Значит ли это, что отношения живут ровно столько, сколько ими движет женщина, пока она верховодит ими, как кукловод? Паша не знал ответа на этот вопрос.

Он должен был отпустить Алёну. Сначала этого очень хотелось — прекратить все эти драмы и выяснения. Потом стало стыдно. Потом больно. Больно, на самом деле, было до сих пор. От любви ли, или от вины, а может, отчего-то еще, что Павел был просто не в состоянии осознать, но он остро ощущал своё одиночество. Сейчас и всегда.

Катя шла, не привлекая к себе внимания, лишь иногда напоминая о чем-то из детства: заблудившейся корове бабы Дуни, которую они всем детским табором гоняли по лесу, пытаясь увести к дому (Паша смеялся, он забыл про этот случай); или про то, как она однажды чуть не вывалилась из чердачного окна дома дяди Вити, а Паша схватил её за хлястик на шортах.

— Вообще не помню такого, — серьезно сказал он, повернувшись к ней всем телом, — когда это было?

— Я уже не помню, когда точно, мне было лет десять, наверное.

— И что мы делали на чердаке у Витьки-пьяницы?

— Не называй его так, пожалуйста. Дядя Витя пустил нас поискать драгоценности, — улыбнулась Катя, — мы тогда часто на чердаках копались, искали что-нибудь интересное. Раньше же всё на чердак поднимали, а иногда просто бросали там ненужное и забывали. А мы ползали и собирали, что найдем: бутылочки маленькие, полные опилок тетради, прялки, новогодние игрушки. Там много всего было. Неужели ты совсем не помнишь? — Паша продолжал рассматривать Катю, внимательно слушая. Её широкий рот с четко очерченными губами, уже слегка побледневшими на холоде, двигался мягко, взгляд блуждал по разным точкам вокруг, возвращаясь к собеседнику лишь иногда. — И я, открывая какую-то книжонку, привалилась к чердачному окну, а оно возьми, да и откройся. Помню, как начала хвататься за воздух, даже закричать не успела, и уже завалилась наружу с головой, когда вдруг неожиданно повисла в воздухе. Это ты меня схватил, — Катя наконец остановила взгляд на Паше, и он тут же вспомнил испуганные серые глаза бледной худощавой девочки из детства, которую он втащил на чердак, спасая от падения.