Книга Северный роман, страница 83 – Полина Вишневская

Я потянулась за лепёшкой — и сзади раздался стон. Громкий, честный. Я обернулась: Лёха обмяк на стуле, лепёшка в руке, глаза закатились блаженно.

— Боже, это невероятно. — Он откусил ещё. — Благослови Россию и Веру.

Я расхохоталась. Мирон тоже: набил рот, едва успевая дышать.

— Святые небеса. Феноменально.

Напряжение отпустило. Довольные стоны расползлись по кофейне, как музыка. Родион подмигнул, откусил лепёшку и улыбнулся.

— Вера, это вкуснотища.

— Правда?

Он кивнул медленно.

— Идеально, зайка.

Идеально, зайка.

Я никогда ничего идеального не делала. Не находила талант, который выделит. Не превосходила ожиданий. Всегда была серой.

А теперь — «идеально»?

Слёзы навернулись, горло сжало. Впервые во взрослой жизни — достижение. Вклад во что-то большое, а не просто поручения и сладости в гримерки. Руками своими — радость людям.

Момент огромный, но не хватает одного — её одобрения важнее всего. Хотела бы, чтобы Ника услышала стоны близнецов, слова Зины, увидела их лица.

Подруга лучшая — её мнение многое для меня значит.

Работа удалась, но внутри всё равно горько-сладко, как вишня с косточкой.

— Вера, у тебя всё нормально? — Родион нахмурился. — Ты ещё не пробовала.

— Ой, да… всё ок. — Я отогнала мысли о трещине с Никой, вдохнула аромат лепёшки. — Ладно, рискну.

Я ещё раз взглянула на часы на стене домика — стрелки неумолимо показывали девять вечера. Тени от свечей плясали по деревянным стенам. Тишина Янишполя давила, прерываемая лишь далёким плеском Онежского озера.

Где они?

Сердце сжалось от беспокойства, смешанного с растущим раздражением. Кожа горела, пальцы холодели от нервов.

Родиону я объяснила: после поездки в Сортавалу мне нужно время с Никой наедине, поэтому я не поехала к нему, хотя тело предательски ныло от желания. Вчерашний день вымотал эмоционально, но ночь в его объятиях спасла: мы лежали в постели, тела сплетены, его сильные руки гладили спину, дыхание горячее на шее, сердца стучали в унисон. А сегодня мы провели почти так же — просто держась друг за друга, забыв о мире.

Но сейчас, сидя и ожидая Нику, нетерпение накатывало снова. Его бы хватило на одну секунду — на то, что скрыто под его карельскими штанами. Фантазии жгли: мускулистые бёдра, жар, твёрдость, прижимающаяся в ритме.

Я нервно забарабанила пальцами по столу — ногти цокали по потрёпанной древесине, эхо разносилось по комнате. Вскочила и заметалась по уютной гостиной: пол скрипел под босыми ногами, холодок от щели в окне пробирал до костей. Воздух пропитан его одеколоном — хвоя, мускус, земля после дождя.

На мне болталась его рубашка — ткань грубая, натирала соски, и от этого по коже пробегали лёгкие искры. Запах Родиона то и дело успокаивал: я не кипела — тлела, как угли в печи Мефодиевых.

Фары мигнули на гравийной подъездной дорожке. Шуршание шин. Свет полоснул по глазам. Я кинулась к двери, прижалась лбом к холодному стеклу — сердце заколотилось.

Внедорожник Савелия остановился. И в паранойе — что с Никой, всё ли хорошо? — я рванула дверь и встала на пороге: ночной ветер с озера хлестнул по ногам, гранитные скалы вдали чернели в сумерках, озноб пробрал до дрожи.

Савелий заглушил мотор. Фары погасли, и всё утонуло в бархатной темноте. Ника открыла дверь со стороны пассажира.