Книга Не убегай, страница 69 – Амина Асхадова

— Вы думаете, я забыла свой диагноз?

— Мало ли.

— Нет, я только опять забыла ваше имя. Леон или наоборот?

— Знаете, это неважно. Не стоит переживать еще из-за этого. Главное, что вы быстро восстанавливаетесь. Отек уходит, давление стабильное. Положительная динамика сохраняется, и я думаю, что вас можно будет выписывать уже завтра. Я даже уверен, — врач закрывает карту. — Дальше амбулаторное лечение, щадящий режим.

— Щадящий — это как? — иронично поднимаю бровь.

Он улыбается уголком рта — поняв тон.

— Не падать с лестниц, в идеале.

Я хмыкаю. Да, с юмором у меня все еще нормально.

— Не поднимать тяжелое, не бегать, не носить тяжелые сумки, — добавляет врач. — Спать — только на спине или на правом боку. Принимать лекарства, которые я назначу. Боль должна ослабевать в течение двух-трех недель. Полностью — через месяц-полтора.

Месяц. Полтора.

Жуть как много. Просто жуть!

Врач переворачивает лист.

— И, Адель… Вас смогут выписать только под сопровождением. После травм и сотрясения вы не должны добираться домой одна. Есть кто-то, кто заберет вас? Родные, близкие?

Вопрос звучит обыденно, но для меня — слишком сложно.

Кто заберет?

Отец в тюрьме, мать во Франции, дома — только мачеха. Возвращаться туда — все равно что лечь обратно на лестницу. Или столкнуть с лестницы ее. И второй вариант мне нравится куда больше!

Я сжимаю кулаки, раздумывая над вопросом врача.

Злость на мачеху не утихала, напротив — ее становилось так много, что от злости я искусала все губы. Никто не имеет права так обращаться со мной. Никто!

Врач видит паузу, ждет, не торопит, но я реалист и не вижу смысла тянуть время. Я сейчас реально одна.

— У меня никого нет, — говорю я спокойно, хотя внутри звенит пустота. — Но я подумаю. У меня есть время до завтра.

Он кивает, и мне подходит его нейтральное равнодушие. Не жалеет — и слава богу.

— Если вспомните, сообщите медсестре имя, кто будет вас забирать.

Доктор выходит, и палата будто становится больше и тише. Я лежу здесь одна уже несколько недель, и это лучший вариант. Терпеть соседку по палате сейчас было бы особенно тяжело. Одиночество мне по душе.

Телефон лежит рядом, разбитый экран тускло светится. Я думала, что он разбит окончательно и бесповоротно, но когда я попросила медсестру дать мне зарядку, он включился.

Я долго смотрю на телефон, прежде чем решаюсь позвонить маме. Если кто и должен мне помочь — это мама. Так вроде бы принято, да?

Гудки тянутся долго. На седьмом она наконец берет трубку, и я слышу ее слегка пьяный голос:

— Привет, доченька. Как ты?

— Нормально, — отвечаю. — Уже лучше. Ребро болит, но жить можно.

— Ну и хорошо, — коротко отвечает мама. Ни вздоха, ни облегчения. Просто констатация факта.

Я кусаю губу, жалея, что вообще рассказала о случившемся — я сказала, что упала с лестницы и что сейчас в больнице. Но мама почти сразу отключилась от звонка, сославшись на то, что связь плохая. За две недели она не перезвонила больше ни разу.

Такой дурой я себя давно не чувствовала.

— Мам… я хотела спросить. Я думаю вернуться во Францию. Домой. Навсегда.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Зачем? — спрашивает она так, будто я прошу денег, а не изъявляю желание вернуться домой.

— Потому что мне здесь некуда идти. И не к кому. Отец в тюрьме. У меня проблемы… с мачехой… мы с ней конфликтуем и деремся…