Книга Дело наследников в законе, страница 78 – Андрей Воробьев, Михаил Красносельский

Затем к девушке подошли три женщины в пестрых, но грязных одеяниях. Сперва Женька решила, что это беженки из восточной страны, ищущие приют с бесплатным обедом. Француженка пыталась объяснить, что сама в этом городе впервые, как вдруг одна из женщин схватила ее руку, несколько раз провела пальцем по ладони и полминуты что-то тараторила. Женевьева попыталась продолжить путь. Но женщины не позволили ей это сделать. Одна держала ее за правую руку и повторяла: «десять долларов», другая, схватив за плечо, – «десять тысяч», а третья попыталась сорвать сумочку. Стало понятно, к какому племени принадлежат пестрые гадалки. Женевьева аккуратно пнула двух цыганок по лодыжкам, затем зло наорала на них, вспомнив русскую лексику старого Мишеля, которого знали все ребятишки с улицы Пуанте. Говорили, что он некогда сменил офицерские погоны Деникинской армии на ливрею швейцара, но девушка не верила этому: офицеры, пусть даже бывшие, по ее представлению, не могли так ругаться…

Грабительницы оказались сообразительными: не дожидаясь продолжения, они разлетелись, как воробьи при виде кошки, и затерялись в толпе.

Происшествие не очень огорчило Женьку. В конце концов, в Европе цыгане стали более рациональными. И если им приглянулась чья-то сумочка, они просто выхватывают добычу, не пытаясь перед этим предсказать владелице ее судьбу.

После встречи с цыганками она вела себя осторожней. Но никакой опасности не наблюдалось.

Кроме шума машин и говора прохожих, ее немного оглушали отдельные музыканты и целые оркестрики, встречавшиеся на пути. Скрипачам, гитаристам и ударникам, похоже, было все равно, платят им или нет. Вокруг них кучковался народ, иногда плясал, и Женька однажды тоже немножко поплясала возле небольшого джаз-банда.

Она уже перешла мост с четырьмя конями. И здесь не удалось толком полюбоваться монументами и дворцом на правом берегу: подскочивший фотограф закричал сразу на четырех языках, что обслужит лучше и дешевле, чем где бы то ни было. Женевьева, нарочито мешая французский с русским, объяснила, что привыкла фотографироваться лишь когда хочет, после чего двинулась дальше.

Невский стал спокойнее. Здесь, в удалении от Дворцовой и Гостиного, изменилась публика. Стало меньше попадаться туристов. В толпе то и дело мелькали клерки в строгих костюмах, но при этом то и дело попадались граждане, явно заходившие в магазин готовой одежды лет пять назад. Встречались и нищие, причем не меньше, чем на Елисейских Полях. Но здания искупали все. Женевьеве вспомнился один из французских писателей, назвавший Петербург городом контор и казарм. Она уже давно забыла эти слова: такого разнообразия в камне ей давно видеть не приходилось.

Девушка добрела до большой площади с каменной стелой. Женевьева решила, что, по замыслу ее авторов, этому памятнику надлежало конкурировать с Александрийским столпом. Но конкуренции не получилось. Стела скорее напоминала памятник стамеске, невесть за какие заслуги вознесшейся над площадью.

Судя по путеводителю, главный проспект города здесь заканчивался. Дальше был Старо-Невский, выходящий к Александро-Невской лавре. Женевьева решила дойти до нее, а там сесть в метро. Надо было поторапливаться, ибо время клонилось к ночи.

Исчезли туристы. Похоже, этот отрезок проспекта они преодолевали только в автобусах. Зато людей в одежде, напоминающей прилавок секонд-хенда, прибавилось. Женька увидела гражданина, лежащего возле стены дома. Она приблизилась, удивляясь отсутствию интереса других прохожих. Однако запах объяснил причину, заставившую дядю неопределенного возраста превратить тротуар в пляж. «Наши клошары, перед тем как прилечь отдохнуть, чего-нибудь под себя подкладывают. И не спят на Елисейских Полях», – подумала она. Тут же вспомнились герои Достоевского, но Женевьева решила, что про Мармеладова лучше читать, чем, прогуливаясь по улице, натыкаться на его прототип.